Богин сидел рядом с Базановым за столом президиума. Физкультурный зал школы с трудом вмещал собравшихся. Конференция была весьма представительной — и президиум оказался большой, так уж решило собрание, ничего не попишешь. Услышав критические замечания в адрес парторга, Богин просиял, слегка подтолкнул локтем Глеба, сказал удовлетворенно:
— И до тебя добрались. А то я уж думал — святой ты у меня. Но вот конференцию эту ты хорошо подготовил.
— Ничего я не готовил.
— Знаю, знаю, чья кошка мясо съела!
— Был бы на последнем парткоме — знал точно.
— Хотел прийти, — схитрил Богин. — Честное слово, хотел. Не успел. Заехал по пути к субподрядчику на Бесаге. Думал, полчаса, не больше, а схлестнулись и — до ночи. Остался и заночевал там.
— Тогда здесь слушай повнимательней, — усмехнулся Базанов.
— А ты выступать собираешься? О чем, если не секрет, чтоб неожиданность не убила.
— Буду выступать против плана, добытого любой ценой. План надо выполнять, но только не отступая от конституции и принципов, которыми должен руководствоваться в своей работе коммунист независимо от занимаемой должности. Давать план, не считаясь ни с чем, — это ведь и стиль работы, и нравственная атмосфера в коллективе.
— Значит, выступаешь против меня?
— Ну почему против тебя? Против некоторых твоих принципов.
— А авторитет мой — тебя это не беспокоит? Стройка выходит из пеленок, ею все труднее управлять, не видишь? Не руби с плеча. Полк людей — не место для обсуждения деятельности руководства. Обсудим ты и я, спокойно, за круглым столом. Может, и покаюсь. Так как — договорились?
— Чего нам торговаться? Считаешь, не время выступать мне на этой конференции так, как я хотел, — подумаю. Может, и не стану. Но не потому, что перед коммунистами твой авторитет оберегать взялся, а потому, что ошибки богинского стиля руководства не стали еще явлением, по которому надо немедля открывать огонь из главного калибра.
— Так-так.
— А о плане скажу и о Шемякине скажу. О Богине молчать буду, раз просишь.
— И на том спасибо, — улыбнулся Богин.
Начальник строительства улыбнулся неискренне. Настроение у него было испорчено с самого начала, с открытия конференции. С той минуты, когда избрали президиум, он уверенно прошел к длинному столу под красной скатертью, сел в центре, за графином, и увидел рядом парторга. И даже не самого парторга он увидел прежде всего, а его пестрые орденские планки, приколотые густо, в четыре ряда. Богину показалось, тот нарочно надел знаки солдатской своей доблести (первой — планка ордена Ленина за золото и Красного Знамени за войну — его нечасто давали рядовым), чтобы как-то принизить его, начальника стройки, награжденного всего-то медалью «За трудовое отличие» и орденом «Знак Почета», которые он редко и надевал. Богин представил, как начальник и парторг выглядят рядом, из зала. Сравнение было не в его пользу. Он мрачнел, но крепился, отбрасывая от себя эти мелкие, не достойные его мысли. Заставил себя сосредоточиться, стал записывать в блокнот наиболее интересные предложения выступающих, набрасывая отдельные, не систематизированные еще тезисы своего будущего выступления. И тут Базанов, черт бы его побрал, полез со своим разговором. Подумаешь, благодетель, не будет выступать с разоблачительными речами, уступил… И термин нашел — «богинский стиль», ярлычок повесил. И я ведь могу повесить. Но не время сейчас для ярлычков, дорогой Глеб Семенович… И Шемякина, который тебе почему-то не понравился и, похоже, камнем преткновения становится, я не дам в обиду: он толпы́ болтунов стоит, с ним мне работать легко. Мне объяснять ему нечего, я требовать могу. Требовать, когда все другие руками разводят: «Невозможно, товарищ начальник, ни сил, ни прав у нас нет, все возможности исчерпаны…»
Так рассуждал Степан Иванович Богин, одним ухом слушая и в то же время набрасывая план своего выступления, в котором он решил быть жестким и потребовать того же от всех руководителей и оправдать эту жестокость аргументами о важности стройки и невиданно короткими сроками. А еще Степан Иванович Богин думал о том, как бы это сделать так, чтобы выступить последним, за парторгом, хоть это и не положено — последнее слово за собой оставлять… Богин не испытывал ни сомнений, ни колебаний, ни малейших угрызений совести. Он искренне верил, что начальник строительства имеет право поступать так, как сочтет нужным, если он уверен, что поступает на благо Делу, ради Дела… Тут он мог переступить и через самого себя, а не только через слова «неудобно», «неэтично», даже «немыслимо», и через десяток других подобных слов и фраз…
Партийную конференцию было решено продолжить на следующий день: записалось очень много желающих высказаться в прениях. Коммунисты проголосовали за то, чтобы не подводить черту.
А рано утром из Дустлика раздался звонок: приехали архитекторы из Ленинграда.
— Сколько их? — спросил Глеб у диспетчера.
— Пятнадцать — двадцать, — ответил тот несколько растерянно и добавил: — И вещи, очень много вещей.
