Когда назавтра мы закончили чистку внутренностей «Наутилуса» от слизи, Нелинья сказала, что, насколько она может судить, суперкавитация снова работает. Акулы починили носовые и кормовые лейденские пушки и даже собрали две рабочие торпеды из деталей других.
– Если бы мы выстрелили ими в «Аронакс», они бы взорвались прямо в бухте, – сказал мне Джем. – Хорошо, что мы этого не сделали.
На следующий день Халима и Джек наладили ялик и отправились на нем в пробный заплыв – и даже не разбились и не утонули. Робби додумался, как через локус в камбузе запустить обожаемого Юпитером «Лучшего пекаря Великобритании» с блю-реев, чтобы наш шеф-повар мог любоваться фиолетовой 3D-проекцией Мэри Берри (и да, это не только звучит страшно). Я обнаружила, что клавиштару Капитана Немо можно синхронизировать с органом на мостике и играть на ней в любой точке лодки.
– И даже за ее пределами, если эта клавиштара правда водонепроницаемая, – предположила Эстер. – Сможешь транслировать музыку на глубине.
Нелинья нахмурилась:
– Зачем ей это делать?
– Не знаю, – пожала плечами Эстер. – Потому что это круто?
Тот день я провела за органом, хотя этого не планировала. Но поддалась на уговоры экипажа, никогда не слышавших, как я играю, и исполнила фугу Баха.
А когда закончила, обнаружила, что все на мостике смотрят на меня.
– Красиво, – сказал Вирджил.
Из динамика на потолке послышался голос Медоу Ньюман:
– Говорит машинное отделение. Ана? Не останавливайся. У нас тут наконец зажглись панели, которые мы никак не могли заставить работать.
И я сыграла еще одно произведение Баха. Затем «Imagine» Джона Леннона. А еще пару мелодий спустя я разошлась и исполнила свою любимую песню Адель «Someone Like You».
Лампочки на мостике засияли ярче. Клавиши, казалось, нагрелись под моими пальцами. Ноты ложились одна за другой с такой легкостью, будто орган предчувствовал каждую из них.
Затем «Наутилус» вступил со своей партией, добавив мелодии глубины и печали. Я ощутила, что мы начали погружаться.
– Ого, – сказала Ли-Энн. – Глубина сорок метров… пятьдесят. Это нормально?
У меня зазвенело в ушах. Корпус заскрипел, но я продолжала играть.
Я чувствовала, что это наш первый полноценный разговор с «Наутилусом». Он делился со мной своим горем… Может, просил прощения за случившееся с моими родителями. Мы оба потеряли слишком много близких нам людей.
К окончанию песни щеки у меня были мокрыми от слез.
Халима у штурвала выдохнула:
– Мы выровнялись на глубине сто метров. Капитан, кажется, «Наутилусу» слишком понравилась Адель.
На клавиши легла тень. Я и не заметила, когда Джем встал рядом со мной:
– Это было потрясающе, Ана. Ты не перестаешь меня удивлять. – Он протянул мне льняной носовой платок. Где он его нашел? Или он всегда носит его с собой? Как старомодно, но в то же время очень в духе Джема. А может, он просто протирает им дула своих пистолетов.
Еще несколько дней назад я бы выставила его на посмешище, предложи он мне носовой платочек. Но сейчас я благодарно взяла его и промокнула глаза, радуясь, что сижу спиной к мостику.
– Спасибо.
Он кивнул:
– Нет ничего зазорного в том, чтобы давать волю эмоциям.
Я шмыгнула носом. Почему он такой добрый? И почему мне от этого только хуже?
– Я… – Я поднялась на подкашивающихся ногах и положила платок на клавиатуру. – Я буду у себя.
Эстер пришла в каюту через час. Видимо, хотела дать мне достаточно времени взять себя в руки после моего разбередившего душу мини-концерта.
Топ запрыгнул ко мне на кровать. Порядок действий был ему хорошо знаком: когда Ана играла грустную музыку, единственной отдушиной были собачьи ласки.
– Тебе наверняка тяжело, – сказала Эстер, дернув заусенец на большом пальце. – Но это было важно.
Я угрюмо кивнула, хотя и не уверенная, что до конца ее понимаю:
– Кажется, мы с «Наутилусом» разговаривали.
– М-м. – Эстер ушла к дальней стене каюты и прижала к ней ладонь, будто проверяла, где греет. – Это было больше, чем просто разговор. «Наутилус» быстрее исцеляется, когда ты играешь.
– Исцеляется? В смысле… физически?
Эстер склонила голову набок:
– Наверное, это неправильное слово. Но этот орган здесь не просто для красоты. Музыка – это…
– …язык программирования, – осенило меня.
Как я не поняла этого раньше? Я же дельфин, мы специализируемся на языках, но почему-то я упустила эту связь между языком, музыкой и ИИ. Всякий раз, садясь за инструмент, я обучала «Наутилус» новым когнитивным путям, настраивала его операционную систему под свои вводные. У меня в животе затянулся узел ужаса размером с мяч для боулинга.
– Я все испортила?
Эстер так долго обдумывала мой вопрос, что я успела по-настоящему всполошиться.
– Ты изменила «Наутилус», – объявила она. – Слышала об импринтинге?
– Это форма связи. Как у утенка с мамой-уткой, – сказала я.
– Или у животных с человеком, – добавила она. – У собак, например.
Топ завилял хвостом. Он знал слово «собака».
– Хочешь сказать, «Наутилус» как утенок? – спросила я.
– Или ты для него утенок, – задумчиво ответила Эстер. – В любом случае между вами формируется связь. Я думаю, это хорошо. Завтра и узнаем.
– Завтра?
