– Значит, правильно пьесу раскритиковали, – отдала должное вкусу своего продвинутого сына Вера.
– Так фишка-то в другом! – с азартом воскликнул сын. – Чтоб мне месяц компьютер не видать, но первую и последнюю пьесу сочинили два разных человека!
– Да ну?! – поразилась Вера.
– Точняк! Я прогнал эти пьесы через одну хитрую лингвистически-стилистическую программку, так вот она показала совпадение не более семи процентов! Представляешь?! Хотя, вообще-то, это и так видно.
– Мо-ло-дец… – задумчиво произнесла следователь Грознова.
– А то! Я же сказал, что поработал, причем исключительно на тебя, – назидательно изрек следовательский сын.
Все это было вчера, а сегодня Вера с утра позвонила Ружецкой и Панюшкиной с дополнительными инструкциями и напоминанием, чтобы о полученном задании они даже слова не обронили, и услышала сначала возгласы изумления, а потом – заверения в совершеннейшем молчании.
«Мирошниченко мне оторвет голову, – подумала следователь Грознова, – и правильно сделает». Но отступать уже не имело смысла…
Днем объявился Гаврилин.
– Ну, Верунчик, пляши! – заявил эксперт.
– Может, еще и спеть? – осведомилась Вера.
– Вот только не это! – (О том, что Грознова совершенно не умеет петь, знали все.) – Но я все же сумел восстановить след от надписи на утерянной восемнадцатой странице.
– И что там? – нетерпеливо спросила Вера.
– Ты лучше ко мне подходи, это надо показать.
Но сначала Паша Гаврилин показал девятнадцатую страницу – странное это было зрелище, не слишком пригодное для рассмотрения.
– Но я тебе все перенес на чистый лист.
Паша почти любовно разгладил ладонью страницу, на которой были написаны от руки семь цифр: 2, 7, 4, 8, 2, 5, 7.
– Похоже на какой-то код, – предположила Вера.
– Похоже, – согласился Гаврилин. – Но странный. Явно не банковский, слишком мало цифр. Для сейфового тоже странный. У большого сейфа цифры от единицы до ноля, может быть еще буква. У маленького обычно четыре цифры или шесть – и тоже может быть буква. А здесь всего семь цифр и без букв. К тому же обрати внимание: у первой «двойки» хвостик внизу в виде палочки, а у второй – хвостик как будто вверх загибается. Люди, конечно, пишут и так, и эдак, но обычно одинаково: либо в виде палочки, либо с хвостиком. А тут по-разному и, не исключено, намеренно.
– Шифр?
– Вполне вероятно, – вновь согласился Гаврилин и добавил: – И еще. Люди обычно опять-таки пишут ручкой с разным нажимом. Но это почти незаметно. А здесь заметно, хоть и вооруженным глазом. То есть либо человек сильно волновался, либо ему было несподручно писать. Но это не почерк Лепешкина.
– И ты полагаешь, ради этого предположительно шифра кто-то сначала усыпил Лепешкина, потом убил, а затем раздербанил его портфель и украл восемнадцатую страницу?
Паша развел руками.
– Но ведь это глупо! Я имею в виду красть страницу! – едва ли не возмутилась Вера. – Можно же было просто переписать, сфотографировать… Ведь если бы не украденная страница, мы бы сроду не обратили внимания на эту рукопись!..
– Ну, Верунчик, я тебе экспертизу сделал, а ты теперь думай сама, – почти сочувственно произнес Гаврилин.
Вера вышла от эксперта с ощущением, что в ее голове салат из каких-то неудобоваримых ингредиентов.
Лепешкин таскал в своем портфеле черновик пьесы, где на одной из страниц некто написал семь цифр. Портфель он купил сразу после того, как отправил в больницу соседа Бурова. Цифры написал Буров? Зачем? Или вовсе не Буров, а кто-то другой, и Лепешкин купил бы портфель раньше, вот только необходимость возиться с соседом малость притормозила? Но перед тем как зайти попрощаться с Буровым, Лепешкин виделся с Дмитрием Лихановым, однако с какой стати артисту что-то писать драматургу? Или он виделся с кем-то раньше? И с какой стати спустя два месяца драматурга за эти почеркушки убивать? Но самое главное – что эти цифры означают?..
Лепешкина убили стоящей в квартире вазой. То есть подручным способом. Но если заранее хотели убить, почему не принесли с собой орудие убийства? Глупо рассчитывать на авось. Или все получилось спонтанно? Лепешкина хотели только усыпить, а он в неподходящий момент проснулся? Но ведь если бы он проснулся в подходящий момент, все равно бы обнаружил растерзанный портфель и украденную из черновика страницу…
Кстати, о черновике. Похоже, драматург хранил его именно из-за оставленной там надписи. Хотя тоже мог цифры сфотографировать, переписать, в конце концов просто запомнить. А благодаря черновику стало известно, что его читала Стрекалова и даже внесла своей рукой какие-то правки. Но Ярослав утверждает, что вряд ли именно Лепешкин писал свою последнюю пьесу, а значит, и две предыдущие тоже. Тогда кто действительный автор? И имеет ли это какое-то отношение к убийству?..
