И ты готова бежать за любым жалким конником на вшивой лошади, стоит ему возжелать тебя… на сладкое после пира?
Почему ей хочется заорать «Да!» как можно громче, и представить, что она когда-нибудь сумеет поднять отца, как Боромира, только гораздо выше, до самой вершины Ортханка, и сбросить вниз? Вздрогнув, Силмэриэль постаралась еще лучше закрыть сознание.
Как же надоело, что отец постоянно… знает, что она подумала, и почувствовала. Невозможно, она больше так не хочет. Отец должен понять, что так нельзя, она не его рабыня, и… уважать ее, как помощницу, если не равную, то близкую себе.
Хорошо гондорцу, он… Силмэриэль готова была начать ненавидеть его за то, что он любимый сын своего отца, Дэнетор гордится им, доверяет важные дела. То темное и злое, что заставило ее с мстительным удовольствием, без следа смывшим слабую жалость, отправить Хельгу в объятия мерзкой твари (она сама предпочла бы спрыгнуть с Ортханка), начало вновь просыпаться.
И все потому, что от мыслей о счастье служанки с любящим ее женихом стало мучительно больно, просто невыносимо. Она бы не смогла жить дальше, не терзаясь черной завистью и злостью на несправедливость судьбы, если бы не разрушила это.
И сейчас, глядя на то, что стало с бывшей служанкой, Силмэриэль содрогалась от отвращения, но темная радость, что чужое счастье больше не обжигает разлившейся внутри кислотой, давала силы не отводить взгляд. И просто давала силы.
Но вновь собирающаяся во все более тяжелый и плотный комок тьма испарилась и растаяла без следа… от поразивших ее до глубины души картинок в мыслях сына наместника. Она не знала, что на это ответить, и как отнестись, и хочет ли…
Боромир был совсем не похож на заглядевшегося на нее когда-то юного конника — намного старше и жестче, согревающего сердце беззаботного мальчишеского веселья в нем не чувствовалось. Погубившими так много смертных безмерным честолюбием и гордыней он напоминал ее отца, но… она больше не желала ему зла, даже за великую отцовскую любовь Дэнетора.
Сжигающая неукротимой жаждой разрушать желанное, но недоступное, черная зависть сменилась лишь легкой затаенной горечью… его, наверное, и правда есть за что любить.
А ее… разве совсем не за что?
Может, отец просто не хочет, или не умеет? Ей все тяжелее… не ненавидеть его. И все никак не сбывающуюся заветную мечту детства — быть рядом с отцом, во всем равной и наконец любимой — пора сменить на другую? О том, как она сможет сбросить его с Ортханка, раз он так, и самой стать хозяйкой Изенгарда вместе с…
Боромир с видимым интересом смотрел по сторонам, на сгружающих на конвейерные ленты свежесрубленные деревья орков, не задаваясь вопросом, должно ли происходить подобное во владениях светлого мага.
— Чего ты хочешь получить от моего отца, Боромир?
Задавать вопросы было опасно, но папа опять всецело отвлекся на свой Палантир… Силмэ всегда чувствовала это — постоянно довлеющий над ней гнет его внимания исчезал и краски мира становились ярче и живее.
— А отец дозволяет тебе… знать о своих делах?
Первый в жизни опыт полета так и не заставил его относиться к ней серьезно.
— Будь осторожен с ним, гондорец.
Хотя и поделом тебе, значит.
Всерьез разозлиться на словно невзначай касающегося ее руки Боромира она не могла, но показать ему что-нибудь еще, раз полет не впечатлил… опоить любовным эликсиром, например, очень захотелось.
— Не обижайся, Силмэриэль… — Боромир вновь взял ее за подбородок, развернув к себе. — Дэнетор поручил мне побеседовать с ним с глазу на глаз. А слухи о твоей божественной красоте и мудрости до него, увы, пока не дошли.
В серых глазах будущего наместника (если кое-кто не разрушит его планы, уж не поэтому ли он не прочь… сблизиться с ее отцом? Или это именно отец бросил семена на благодатную почву?) плясали насмешливые искорки, Силмэриэль зачарованно следила за ними, потеряв счет времени. Отец все еще не обратил на нее внимания, значит…
Чуть опущенные вниз уголки красиво очерченных тонковатых губ делали его лицо раздражающе и притягательно высокомерным… даже ее отец не внушал ему трепета. Кстати, зря — и более мудрые и могущественные поплатились за это, и еще поплатятся, но…
— Меня еще никто не целовал, Боромир… за двести лет. Все боятся, что папа рассердится и превратит в жука. Покажи мне, как это… если тоже не боишься.
Силмэриэль испугалась собственных слов, все же заставивших Боромира измениться в лице… как именно, она не рассмотрела. Сердце забилось мучительно часто, не давая вдохнуть, синевато-серый полумрак солнечного дня (вечером он сменялся непроглядно черным) на миг налился Тьмой, так жарко и душно в вечном холоде Ортханка ей не становилось еще никогда, даже после доводившей отца до бешенства безумной беготни в раннем детстве.
Она наконец узнает, как это. Ну, или заносчивый гондорец испугается, тоже хорошо.
— За целых двести лет? Это непростительно…
