Маг все знал. И то, что она, чуть не задохнувшись и исцарапав лицо колючими ветками, выбежит из темноты на утоптанную площадку, ставшую ареной должного решить судьбу Средиземья поединка. И то, как омрачится досадой и огорчением лицо Боромира, не желающего вспоминать о минутах постыдной слабости и готовности прибегнуть к темным методам.
Это она — проклятая ведьма, и ее отец — темный колдун, затемнили его разум, заставив дрогнуть перед искушением… но он не пал во мрак и не поддался, просто хотел победить Тьму ее же оружием. Но вовремя понял, что так нельзя — всем темным тварям место в Вечной Тьме.
Злость, обида и застившее зрение слезами огорчение соединились в способную разорвать душу пополам ядовитую смесь… она сама не знала, чего сможет и захочет сделать в следующий миг, когда понимание, кто она и зачем здесь, полностью покинет ее.
Убежать все равно куда, лишь бы подальше, и там пролить накопившиеся слезы, или сотворить что-то страшное и непостижимое даже для нее, когда бездушная всепобеждающая Тьма вытеснит из сердца все человеческое?
Чтобы Боромир пожалел… что разлюбил ее, или даже и не думал любить. И назвал «проклятой ведьмой» в своих мыслях — до того, как в ярости прокричал это вслух.
Но она не желает его смерти — пусть идет, проваливает в свой Гондор и больше никогда не возвращается, но не умирает, тем более у нее на глазах. Только без кольца… это спасет его и позволит частично напитать жгучую пустоту в груди сладостью мести.
И может быть, лишившись проклятого кольца, он опять станет… таким, каким показался ей в тот день, когда приехал искать союза с ее отцом? Будет так же смотреть на нее лучащимися желанием и восхищением глазами, презрительно поджатые губы вновь улыбнутся с насмешливо-небрежной мимолетной нежностью?
От каждого движения бликующих в тусклом лунном свете равнодушно смертоносных клинков сердце сжималось и холодело, чуть не выпрыгивая из груди. Она не станет помогать ему победить, но и умереть не позволит… постоянно поднятая рука дрожала от напряжения и сжигающих изнутри противоречивых чувств.
Увидеть, как меч вонзится в грудь отвергшего ее, было бы так мстительно сладко, и невыносимо больно в следующий миг… невозможно. Она сама накажет его потом, может быть… а сейчас пусть живет.
Несуразный коротышка думал, что сумеет помешать ей… храбрость этих созданий сравнима лишь с их же глупостью. Остановить ее мог бы только Гэндальф, но по ясным лишь ему причинам волшебник решил не вмешиваться, когда на карту поставлено все. Отдал судьбу кольца Всевластия на волю случая… и ее. Или все уже предрешено?
Когда меч Боромира уперся в грудь законного наследника трона, Силмэриэль поняла, что хочет сохранить ему жизнь, но отобрать победу. Чтобы она ускользнула из рук уже ощутившего вкус торжества гондорца, издевательски блеснув на прощание укатившимся в траву колечком.
И Гэндальф прав, всевластие — непосильная ноша для смертного, кольцо неизбежно вернется к истинному хозяину. Она спасет его от участи кольценосца, не мертвого и не живого порождения могильного тлена.
— Ты… проклятая ведьма!
Силмэриэль знала, что Боромир не оценит такую заботу, но жестокие слова больно пронзили и без того раненное сердце. Настолько, что она не сразу заметила до крови прорезавший кожу меч у самого горла. И слишком поздно почувствовала присутствие слуг отца, они без труда убьют всех и… Нет, только не его!
Луртц всегда питал к ней извращенные и до сих пор мучительно раздражавшие чувства. Она ему не мать, хотя и повинна в рождении первого полуорка больше истинных родителей. Но сейчас это должно помочь заставить его и остальных не выполнять приказ Сарумана.
Набежавшие из тьмы «дети» замерли, готовые вновь слушать ее — ослабленную расстоянием волю отца не сложно переломить, и у него уже нет Палантира, чтобы их видеть. И злобно зарычали, собираясь броситься на помощь хозяйке.
Перестань, они убьют тебя!
По прорезанной (еще чуть-чуть, и он убьет ее) лезвием меча шее потекла тонкая горячая струйка, заливаясь за корсаж, перед глазами сгустился мешающий четко видеть красноватый туман.
Луртц…
Силмэриэль сама не знала, что хочет приказать… инстинктивное нежелание умирать заглушило и отодвинуло на второй план все остальное. Выпущенная в обидчика «матери» стрела мелькнула смутной тенью на периферии сознания, лишь с запозданием дошедшие мысли орка позволили понять, что произошло.
— Нет, Луртц!
Можно же было выстрелить не так, а чтобы он отпустил ее, но… он же не умрет? Не умер? Машинально прижав мгновенно ставшую мокрой и неприятно липкой ладонь к надсадно ноющей царапине, Силмэриэль опустилась на колени рядом с упавшим к ее ногам гондорцем. На совесть сделанная в мастерских Изенгарда стрела с зазубренным наконечником из закаленной стали целиком вошла в его спину слева чуть ниже лопатки.
***
— Они могут перестать слушаться меня. Уходите… лучше убегайте, если можете.
