В том, как она произносит «прячется», ощущается явная угроза, и мои ноги вдруг становятся ватными, словно больше уже не способны держать меня. Однако если я сейчас сяду, это будет выглядеть не лучшим образом, поэтому напрягаю колени в надежде, что не повалюсь кучей на кухонный пол. Отныне мне следует действовать осторожней и обдуманней. Молнией поражает осознание того, что мне, наверное, вообще не следовало ничего говорить. Надо вести подобный разговор в присутствии адвоката или типа того, потому что такое направление расспросов – это уже не просто сбор информации. Они пытаются привязать меня к дому жертвы незадолго до ее похищения. Пытаются надурить меня. Как они надурили моего отца. Я знаю, что тот рассказывал на суде, как копы охотились за ним, как пытались манипулировать им и моей матерью, вынуждая их говорить то, что выставляло его в невыгодном свете. Вроде уж хуже света серийных убийств, в котором его выставляли, ничего быть не может, но его адвокат все-таки сумел отвести часть улик из-за способа, которым они были получены, заявив, что с моего отца можно было бы снять обвинения в некоторых убийствах, если б полиция провела допросы честно и согласно существующим предписаниям.
Да, мой отец убил нескольких женщин – но часть этих эпизодов вполне могла бы сойти ему с рук, если б его адвокат присутствовал уже при первых допросах. И хоть он и вправду ответственен за каждое из убийств, в которых его обвиняли, факт в том, что по закону ему, скорее всего, не пришлось бы нести ответственность за все до единого.
Однако если я сейчас заявлю, что не стану разговаривать без адвоката, то сразу привлеку к себе внимание. С таким же успехом можно приделать к башке стрелку с надписью «виновна». «Отвечай неопределенно и расплывчато, не говори ничего конкретного!» Пока я не узнаю больше об отснятом камерой наблюдения материале, не хочу категорически утверждать, где я была или не была, и играть им на руку.
– Подходит под мое описание? – Я склоняю голову набок. – В каком это смысле?
Перехватываю взгляд, которым обмениваются оба детектива.
– Примерно вашего роста, худощавого телосложения, медно-русые волосы до плеч, – отвечает Дэвис. – Похоже на то, что сначала вы проходите мимо дома Оливии Эдвардс, а затем вдруг возвращаетесь и нерешительно стоите перед ним несколько секунд, прежде чем войти в сад.
– Вы, наверное, хотите сказать, что все это проделывал человек на записи. Откуда вам знать, что это была я, детектив? – Спокойствие у меня в голосе никак не отражается на моем теле. Пульс молотит как сумасшедший, легкие горят огнем. Как она посмела так это сформулировать? Хочу сказать им, чтобы они немедленно уходили.
– Да, конечно. Человек на записи, – повторяет она. – Итак, не можете ли вы припомнить, что находились возле дома Оливии в указанное время?
– Нет, ничего такого не припоминаю. Вообще не пойму, с какой это стати мне слоняться без дела возле ее дома, и понятия не имею, что я могла делать у нее в саду.
– Вы с потерпевшей не были подругами или хорошими знакомыми?
Пожимаю плечами.
– Да не сказала бы. Мы практически не общались. – Уже начинаю терять терпение. Собираюсь предложить им, если они хотят и дальше меня допрашивать, продолжить допрос у них в полиции. И что, наверное, им следует ознакомить меня с моими правами. Но они словно читают мои мысли. Детектив-констебль Бишоп отодвигает свой стул и встает.
– Спасибо, что уделили нам время, Дженнифер, – произносит он.
Открываю было рот, чтобы что-то ответить, но сразу передумываю. Надеюсь, их попытка что-то раскопать не удалась – я ни в чем случайно не проболталась и не дала им то, за чем они пришли. Придется им приложить больше усилий.
Когда они уходят, поворачиваюсь к Марку:
– Спасибо за поддержку!
– Послушай, я просто не знал, что сказать! Прости. Я мог бы только ухудшить ситуацию, если б что-нибудь брякнул.
– Каким образом ухудшить, Марк? Они явно считают, что это я была в саду Оливии за неделю до ее похищения. И думают, что я могла иметь к этому похищению какое-то отношение. То, что ты даже и не подумал поддержать меня, выглядит просто замечательно, не правда ли? Или ты тоже предположил, что это могла быть я? – Гнев насквозь пропитывает мои слова, когда я практически выплевываю их. – Давай посмотрим правде в глаза: как только полиция спросила нас об этом в субботу, ты сразу подумал, что это наверняка меня видели у Оливии.
– Это несправедливо, Джен. И вообще-то, хоть мы сейчас и в настроении разбрасываться обвинениями, может, я и вправду практически уверен, что это ты на той записи. Потому что это было бы далеко не впервые, и даже Тереза с почты видела, как ты поздно ночью бродила по деревне в одной пижаме во время твоих предполагаемых отключек.
– Предполагаемых отключек, говоришь? Вот оно что… Понимаю. Теперь все это выплывает наружу, не так ли?
– Ну, это ты мне сама скажи, Джен. Это ведь ты вроде как что-то утаиваешь на этот счет.
Вскипевшие в глазах горячие слезы текут по моему лицу. Гнев и страх – сильнодействующая смесь.
