Но не было никакого смысла размышлять о том, что могло бы быть. Я не собиралась предаваться слабости. Я не могла пока сдаться — как Сабра. Даже если я не могла надеяться на то, что мухáми решит, что я его достойна, я не могла не попытаться расположить его к себе. Необходимость выйти замуж за мухáми вдалбливалась в меня с самого детства. То, чего хотела я, и то, чего, как я знала, хотела от меня моя семья, представляло собой сложную паутину эмоций, которую всё ещё нужно было распутать. Но я знала наверняка, что замужество могло освободить меня от двора, и это было гораздо вернее, чем загадать свободу. Поэтому я не могла перестать бороться за это. Не теперь.
Все то время, пока мы шли на смотрины, я глядела в спину своей сестры. Сердце колотилось у меня в груди, а пот стекал по шее. Это был первый раз, когда я должна была увидеть отца после того, как он отхлестал меня плетью.
Придя на место, мы увидели, что Король выпивает с женихом. Его остекленевшие глаза быстро прошлись по нам, после чего он представил ахир, небрежно взмахнув своим кубком. Казалось, он не заметил, что я тоже была здесь, и когда за весь день он не сказал мне ни слова, моё беспокойство начало уходить, и я испытала чувство громадного облегчения. Саалим был прав.
Король выпивал, громко смеялся то над одним, то над другим, чокался с женихом, и сажал своих самых ценных дочерей себе на колени. Он игнорировал меня, так же как и я его. Когда мой отец поднялся, чтобы сообщить, что сватовство подошло к концу, я фыркнула, в последний раз взглянув на слуг и стражников. Я видела стеклянный сосуд отца. Он был пуст, хотя Саалима нигде не было.
Мы направлялись к зафифу, как вдруг Рахима неожиданно остановилась. Она схватилась руками за живот и согнулась. Рвота цвета красного вина хлынула у нее изо рта.
— Има! — я повернулась к ней, и положила руки ей на спину.
Рахима выпрямилась и продолжила идти.
— Я в порядке, — пробормотала она. — Слишком много выпила. Как неловко…
Она взмахнула рукой и попыталась улыбнуться. Она выглядела больной — её кожа была бледной, виски мокрыми. Войдя внутрь зафифа, я усадила её на тюфяк, в то время как мои сестры начали переодеваться обратно в свои платья.
— Хадийя, — сказала я. — Рахима слишком много выпила. Ей надо пойти домой, прилечь.
Я оглядела своих сестёр — кто-то из них медленно раздевался, кто-то прилёг ненадолго отдохнуть от солнца перед тем, как мы должны были вернуться в свой шатер. Хадийя щёлкнула языком и покосилась на ахир, которые двигались так, словно переходили вброд медовую реку.
— Да. Отведи её домой. А ты будь более ответственна, деточка! — пожурила Хадийя мою сестру, голова которой лежала на коленях.
Она бросила нам нашу одежду и выставила из шатра. Мы шли так быстро, как могли, сопровождаемые стражником, идущим за нами. Края розовой и фиолетовой ткани то и дело выглядывали из-под наших развевающихся одежд, каждый раз, когда мы переставляли ноги.
Когда мы пришли домой, Рахима снова согнулась и остатки вина, которое она выпила днём, потекли на землю. Я поспешно закидала всё песком.
— Что с тобой? Я знаю, что ты не пьяна, не ври мне.
— Я думаю, что во мне ребенок, — Рахима произнесла эти слова так тихо, что мне пришлось переспросить.
— Как это возможно?
Этого не должно было произойти. Нас учили тщательно следить за циклом и знать, когда мы могли зачать. Мы знали, что в такие дни, мы не должны были участвовать в смотринах и оставались со слугами. Это было единственное условие, при котором Король разрешал нам пропустить приезд жениха. И это работало. В большинстве случаев. Когда первая забеременевшая ахира рассказала обо всём своей прислужнице, это вызвало переполох во дворце, и её выгнали, как недостойную. Быть выброшенной вместе с ребёнком? Ни одна из ахир не хотела для себя такой участи. Поэтому ахиры учились не допускать этого.
— Я не знаю, — она вздохнула. — В этот раз все было по-другому. Я не смогла точно предсказать дату.
Я начала ходить по шатру кругами, пиная песок с каждым своим шагом. Я была расстроена; я была в ловушке. Было несложно решить вопрос беременности. В деревне был лекарь, которого раньше навещали мои сёстры, но я не могла отвести туда Рахиму, пока Сабра представляла угрозу, и я совершенно точно не могла попросить кого-то соврать ради меня.
— Как долго ты знаешь? — наконец спросила я, опустившись перед ней с кубком, в котором был тёплый чай.
Она облокотилась о ножку стола, её лицо было бледным.
— У меня не было крови на протяжении двух лун.
Как она могла так долго скрывать это от нас? Я схватилась за переносицу, пытаясь вспомнить, когда она впервые почувствовала себя плохо. Тогда никто из нас не обратил на это внимания.
— Как долго ты собиралась это скрывать? — спросила я умоляющим тоном. — Мы можем тебе помочь, тебе надо было нам рассказать.
— Я переживала.
