Когда глаза привыкли к дрожащему свету, Брук заметил, что на деревянном столике у подножия лестницы стоит серебряный поднос. Он снял шляпу, скинул после минутного колебания заляпанные грязью ботинки и куртку, расстегнул воротник. Верхняя одежда сковывала, а он намеревался тут задержаться.
Брук шагнул вперед. На подносе стоял единственный бокал для хереса, доверху наполненный густой темной жидкостью. Брук взял его, понюхал, сделал глоток. Вкус не был неприятным: смесь чего-то вроде портвейна с черной смородиной. Не коктейль, по консистенции скорее настойка или крепленое вино. Брук предположил, что напиток предназначен для него. Рядом с подносом лежала маска для глаз. Из черного бархата с перьями, на ремешке. Брук помял материю между пальцами, читая инструкцию на лежащей рядом карточке – что делать дальше. Он вспомнил, что как-то раз уже надевал такую же маску.
Предвкушение нарастало. Брук допил остатки аперитива и почувствовал, как жар ударил в желудок. Затем, с маской в руке, он направился к двери в конце коридора и вошел в комнату, скрывавшуюся за ней.
– Давай я возьму? – предложила Конни, когда они остановились у дверей ледяного домика.
Дэйви настоял на том, что он понесет фонарь и пойдет первым, но по тому, как дрожало пламя, Конни понимала, что он перепуган.
– Он не тяжелый, мисс. Я удержу.
– Я знаю, – согласилась Конни, не желая смущать мальчика. – Но поскольку из нас двоих я выше ростом, будет разумнее, если фонарь будет у меня. Так лучше видно.
– Ну разве что так…
Они поменялись местами.
– Готов? – спросила Конни твердым голосом, хотя на самом деле ее не меньше, чем Дэйви, пугало то, что могло обнаружиться внизу, в темноте.
– Как никогда, мисс.
Держа фонарь высоко над головой, Конни начала медленно спускаться по узкой кирпичной лестнице, а Дэйви двинулся следом за ней.
Навстречу пахнуло запахом крови и сырой соломы, затхлым духом подземелья, где почти никогда никто не бывал. Конни повесила фонарь на железный крюк, вбитый в крышу у подножия лестницы. Бледно-желтый свет отбрасывал изломанные тени вдоль длинного узкого помещения. Конни попыталась вспомнить, когда в последний раз заходила в кладовую.
Пожалуй, много лет назад. Когда они только переехали.
Тогда тоже была сырая весна. Апрель 1905 года.
Все коробки, сундуки и толстые куртки грузчиков промокли насквозь, пока они мотались туда-сюда по тропинке между Блэкторн-хаус и повозкой от «Сэйерс ремувалс», ожидавшей в конце Милл-лейн. Это длилось так долго, что лошади уже не в силах были стоять спокойно.
Гиффорд купил дом вместе с мебелью, так что крупных вещей они не перевозили. Несколько ящиков с книгами, которые не сочли достаточно ценными, чтобы продать с молотка, и два или три сундука с одеждой, в которых спрятали отцовские инструменты, чтобы уберечь от судебного пристава. Затем деревянные ящики с оставшимися экспонатами, плотно запечатанные, чтобы внутрь не пробралась моль и паразиты. Все лучшие экспозиции с чучелами птиц были проданы, чтобы покрыть долги и, как позже догадалась Конни, ее медицинские счета. Лишь несколько отдельных экземпляров – самые заурядные птицы, которыми никто не захотел украсить свои дома, – пережили аукцион и отправились с ними в Фишборн.
Лебедя не было. Его кто-то купил.
Люди из «Сэйерс» унесли деревянные ящики в ле́дник. Гиффорд подготовил его заранее: выстелил земляной пол соломой, чтобы та впитывала влагу из воздуха, и зажег керосиновые обогреватели, чтобы обеспечить нужную температуру. Когда грузчики ушли, получив на дорогу стакан пива каждый и пачку сигарет на троих, Гиффорд взглянул на ящики, тоскливо стоявшие у стены – все, что осталось от его когда-то успешного предприятия, – а затем повернулся к ним спиной и ушел, сказав, что с ними можно разобраться позже.
Больше он никогда об этом не упоминал. Никогда не просил Конни помочь. Его взгляд, в котором читалось осознание поражения, краха честолюбивых замыслов и репутации, преследует Конни до сих пор.
Испуганно-восхищенный голос Дэйви вернул ее в настоящее.
– Как в пещере Аладдина!
Конни огляделась, увидела то же, что и мальчик, и с трудом поверила своим глазам. Не было больше унылого склада с ящиками, которые не открывают, потому что это слишком больно. Все содержимое было извлечено, приведено в безупречный порядок и выставлено, будто напоказ. Неужели это сделал Гиффорд? Один? Вдоль стен длинной прямоугольной кирпичной комнаты висели птицы: куропатки, лесные голуби и пара кольчатых горлиц, самка черного дрозда и ее самец. На упаковочных ящиках стояли витрины. Куполообразные стеклянные колпаки и квадратные коробки с узнаваемой этикеткой отца, приклеенной сбоку: «Работа мистера Кроули Гиффорда, чучельника».
