– Доказательства, – сказал он, постукивая себя по носу. – Имена, улики. Я сдержал слово, девочка. Я ничего не сказал.
– Клуб врановых. Так, да? Ты сделал витрину. Красиво, я видела. Ты за этим и ходил в кладовую?
Но Гиффорд уже погрузился в свои мысли и не слышал ее. Замотал головой.
– В конце концов, это ничего не изменило. Она мертва. Все зря; она все равно умерла. – Он вдруг поднял голову и посмотрел ей в глаза. – Касси мертва, понимаешь?
Она кивнула. Они скорбели вместе, признав наконец ту утрату, что отдалила их друг от друга на десять лет.
– Я знаю, теперь вспомнила. Я помню ее.
– Все эти годы… – Он покачал головой из стороны в сторону. – Все эти годы я держал слово. Ничего не говорил. Пытался сделать лучше для нее. А теперь? – Он пожал плечами, руки у него безжизненно повисли. – Умерла. Мне даже о похоронах не сказали. Почему так? Разве я не имею права знать, когда ее опустят в могилу?
Мэри вдруг проснулась и резко выпрямилась на жестком деревянном стуле. Дэйви тоже зашевелился. Не говоря ни слова, Конни жестом велела им обоим выйти. Обеспокоенная Мэри притянула мальчика к себе и увела из комнаты.
Конни положила руку на плечо Гиффорда.
– Не растравляй себя.
– Мне показалось, я видел ее. На кладбище. Волосы, синее пальто – я думал, это она. – Он глубоко вздохнул. – Призрак.
Он вдруг взвыл, и от этого звука, полного боли, Конни пробрало холодом до костей.
– Это был не призрак, – попыталась объяснить она. – Это была живая женщина – Вера Баркер, она была похожа на Касси. По крайней мере, мне так кажется.
– Призрак, – повторил Гиффорд. – Я знал, что этого не может быть. Они мне сказали. Написали. Уже неделю как умерла.
– Касси умерла давно, отец, – сказала Конни так мягко, как только могла.
– В апреле, вот когда. Мы как раз только-только подготовились. Дождались подходящего момента. – И вновь посреди своего бессвязного бормотания он вдруг посмотрел Конни в глаза ясным взглядом. – Грипп – так было сказано в письме. Почему мне не говорят, когда ее будут хоронить? У меня есть право, верно ведь, Конни? Я имею право знать.
Она видела: Гиффорд вот-вот доведет себя до такого состояния, что до него уже будет не достучаться, что бы она ни говорила и ни делала.
– Конечно, ты имеешь право, – сказала она, пытаясь вникнуть в суть его путаных речей. – Я им скажу.
Он кивнул.
– Скажи, скажи. Я столько лет ждал. Оплачивал счета. В лечебнице должны сказать мне. У меня есть право.
Конни похолодела.
– В лечебнице Грейлингуэлл?
Гиффорд вдруг расхохотался, а потом приложил палец к губам и прошептал: «тсс!»
– Мы держали это в секрете, – сказал он, наклоняясь к Конни. – Они должны были так думать, для ее безопасности. Все оставалось между нами. – Он приложил палец к губам Конни. – Даже Дженни не знала.
– Дженни?
Но глаза у него были мутные, непонимающие. Короткий проблеск осмысленности, прояснения сознания угас. Гиффорд положил худую руку на плечо Конни.
– И тебя тоже нужно было уберечь.
Четыре часа.
Дождь барабанил по крышам домов на Норт-стрит, рикошетом отскакивал от красной черепицы и серого сланца, отмывал все начисто. Паллантс и Малый Лондон, Лайон-стрит и Чапел-стрит.
Гарри не мог уснуть. Несколько часов подряд, с тех пор как вернулся домой, он расхаживал взад-вперед, прислушиваясь, не раздастся ли звук отцовского ключа в замке. Думал, где же он, жив ли, здоров ли и что может принести завтрашний день. Один вид лица Льюиса, словно беспомощно стекшего вниз, когда дворецкий вернулся и увидел, что Гарри один, способен был разорвать сердце. Дворецкий ничего не слышал, никого не видел. Единственное, что произошло за этот день, – принесли записку для доктора Вулстона лично.
Гарри закурил еще одну сигарету и позволил себе вернуться мыслями к Конни. Уезжать от нее было ужасно тяжело, а остаться никак нельзя. Его присутствие в доме ночью наверняка не осталось бы незамеченным.
Потом пришлось еще выдержать натянутый разговор с Кроутером, пока они быстро катили по размокшей тропинке к Милл-лейн, и все мысли Гарри были заняты только одним: что с отцом? Это тоже далось ему нелегко. Конечно, Кроутер – человек порядочный, и очень великодушно с его стороны было отвезти Гарри в Чичестер в собственном экипаже, и все-таки было в нем что-то, наводившее на мысль, что этот человек всегда только наблюдает со стороны, а не участвует в происходящем.
Гарри вновь тупо уставился на холст. Затем, не в силах больше видеть свидетельство своего провала, подошел к мольберту и перевернул картину лицом к стене. Утром примется за что-нибудь новое.
Он покачал головой.
Нет, не завтра. Сегодня! Уже сегодня они с Конни должны встретиться и обменяться добытой информацией. Гарри сказать нечего, но у нее, возможно, что-нибудь да есть. А он поговорит с Пирсом. Спросит, какого черта тому понадобилось разговаривать с Пенникоттом.
