Я лежал с закрытыми глазами в каюте, а тело покрылось множеством мурашек. Дровяная печь давно погасла, и холод пронизывал до костей. Однако именно неудобства удерживали меня в реальном мире, когда сознание отправлялось в Иное.
Сейчас как никогда я нуждался в якоре, которым и стал холод. Мерейская монета, способная успокоить меня, развеять проклятие и дать задержаться в Ином, больше не лежала в кармане. Она пропала, как и Мэри Ферт, а с ней – наша единственная ниточка к Лирру.
То, что я говорил девушке, было правдой. Лирр – видящий, а значит, мог выследить ее в Ином, поскольку касался в мире людей. Как и я. Одно соприкосновение наших рук над столом, когда она потянулась за вином, и мы оказались неразрывно связаны.
Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую, а затем последовал шумный выдох, наполненный разочарованием и обидой. Меня одолевали мысли о Мэри, но совсем не те. Я должен искать ее, а не раздумывать, добровольно ли она отправилась к Димери, и уж тем более не вспоминать, как отблески огня играли на ее лице. Мне нужно было видеть в ней цель, объект поисков, а еще – воровку.
В то же мгновение вспыхнул гнев и совершенно иррациональное чувство, что меня предали. Я был добр к ней, искренне старался поступать правильно, а она меня обокрала.
Я снова подвел Слейдера, и мое положение на «Олене» было как никогда шатким.
Где-то в городе зазвонил церковный колокол. С каждым его ударом я старался отрешиться, концентрируясь на дыхании, холоде и думая об Ином.
По мере того как разум переносился в другой мир, меня одолевали видения и чувство сонливости. Казалось, будто с каждым ударом сердца мое сознание ускользало. А затем невидимая связь оборвалась, и Иное поглотило меня.
Я открыл глаза. Как и в прошлый раз, фальшборты[6] и палуба будто истончились до полупрозрачности. Рядом никого не было, если не считать фонаря со спящими стрекозами. Меня окружали Темные воды, и на их поверхности искрились отблески света. На этот раз я мог видеть сушу, обрамляющую гавань, – если вообще что-то в Ином можно было назвать сушей.
Ровные песчаные отмели и участки затопленного леса простирались вокруг. За спиной уже не было океана, только гребни опалового песка и пучки медно-черной травы, пульсирующей светом слетавшихся туда стрекоз. В другом направлении – там, где в мире людей находился бы материк, – гигантские деревья Десятины упирались в небо Иного. Три приглушенных солнца отбрасывали свет и тени на всю Пустошь. Но тени эти были извилистыми, танцующими по поверхности воды, а деревья – лишенными поскрипывающих ветвей и шелестящих крон.
Темные воды, Иное – место, где раскинулись истинные корни гистовых деревьев, древние, перепутанные, служившие обителью для гистингов, которые излучали сапфировое свечение. Призраки зависали и кружили, разделялись и объединялись, сплетая узоры повседневной жизни, которую я не мог постичь, а стрекозы проносились над водой, освещая их пурпурным и золотым свечением.
Насекомые в моем фонаре зашевелились и затрепетали, возможно, почувствовав своих свободных сородичей через барьер между мирами. Я раздумывал, не выпустить ли их на волю: вид этих существ за стеклом всегда печалил меня, но Слейдер просто купил бы новых.
Подавив дрожь, я посмотрел вверх. Огни еще более странных существ освещали потемневшее небо.
В Десятине было куда больше призраков, чем я привык наблюдать. Они навевали воспоминания о детстве, когда у меня еще не было монеты, когда я целыми днями пропадал в таком же лесу, прячась от светящихся чудовищ. После того как
Однако монета пропала, и каждое мгновение, проведенное в Ином, было чревато риском. Если я буду осторожен, если буду вести себя тихо, мое присутствие может остаться незамеченным. А если я останусь спокоен, то моя связь с телом не прервется.
Ну, на это я надеялся.
Посмотрев на окружающее меня море, я вспомнил образ Мэри Ферт на аукционе у Каспиана, когда она заклинала снег. Вспомнил, как вчера вечером сидел с ней за столом в трактире, ее щеки зарумянились от холода, а губы покраснели от вина. Как она нежно улыбнулась сквозь толпу, прежде чем лишить меня единственного, что сохраняло мне рассудок.
Образы в голове метались, как стрекозы в фонаре. Я закрыл глаза, но ощущения только ухудшились. Чувства и эмоции видящего захлестнули меня.
– Мэри Ферт. – Я произнес ее имя, а затем снова погрузился в воспоминания.
Вместе с ними пришли совсем ненужные чувства – тоска, тревога, – но я позволил им прорваться наружу.
На горизонте Зимнего моря зажегся новый свет, неясный, серо-зеленый на фоне Темных вод. Он был слабым, как отблеск свечи в заиндевевшем окне, но он был. Послышалась песня, магическая, на грани моего слуха. Ее песня.
В это же время я, посмотрев через палубу «Оленя» на море внизу, заметил резкое движение. Мы находились недалеко от Пустоши и песчаных отмелей, но Темные воды плескались прямо под кораблем. Такие мутные. Бесконечные.
Из глубины ко мне хлынул белый свет.
