Отодвинув стул, я села и сделала глубокий вздох. Позволила пальцам блуждать по клавишам, переключаясь с одной мелодии на другую, пока руки не вспомнили, как следует двигаться, и ко мне не вернулась плавность движений. Я слегка наклонила голову и начала играть.
Была одна ария, которая в детстве далась мне с большим трудом. Сложный, очень техничный отрывок из оперы. По сюжету две женщины оплакивали одного и того же возлюбленного: одна – мрачным, мстительным тоном, а другая – нежно и меланхолично. Постепенно диалог женщин наполняла ярость, и все заканчивалось тем, что они наносили друг другу удары прямо в сердце.
Я спела обе партии, играя то мягко, то более резко, давая голосу раскрыться. Воздух в «Утонувшем принце» тонко реагировал на пение. Когда я оплакивала возлюбленного, он поднимал трубочный дым к потолку, закручивая его в спирали. Когда клялась отомстить, он замирал, дрожа и словно касаясь затылков зрителей призрачными пальцами. А когда героини трагедии упали замертво, в воздухе закружилось что-то похожее на снег из блесток, которые медленно опустились мне на плечи.
Последние несколько нот стихли, и таверна разразилась аплодисментами. Сердце заколотилось, но я окинула взглядом зал и благодарно улыбнулась.
– Еще одну! – закричал Грант.
Я сыграла еще одну песню и спела ее до конца – быструю, шутливую и немного бравурную. После третьей я вообще отказалась от клавесина и просто хлопала в такт, а посетители подыгрывали мне. Я хорошо знала эти песни, они были для меня как дыхание, их обожали горланить пастухи в трактире моего отца в Пустоши. Похоже, народные песни не знали границ, и разница языков им не мешала.
Стропила гудели, когда толпа подхватывала припев, пиво лилось рекой. Вскоре у меня перехватило дыхание, но я решила исполнить последнюю песню.
Толпа стихла, слушая мою песню о Пустоши. В ней рассказывалось о каждом дереве, о его характере, о том, как шелестит листва в середине лета и как потрескивают ветки в зимнюю стужу. Я могла поклясться, что во время пения слышала этот треск – дерево, из которого были сделаны балки, подпевало мне, хотя, конечно, это невозможно.
На последнем припеве слушатели снова стали подпевать, пытаясь выговаривать аэдинские слова с самыми разными акцентами. Потом все захлопали и застучали по столам, я сделала реверанс и, взмахнув юбками, сошла с помоста.
Когда я вернулась к столу, Грант отодвинул мой стул и протянул мне стакан. Последнее, что мне было нужно, – это еще вина, но, понюхав, я поняла, что оно достаточно разбавлено, чтобы я не свалилась под стол.
– И что штормовичка делает в Гестене? – спросил Фарро. Он казался задумчивым и немного встревоженным. Похоже, это интересовало всех за столом, хотя женщина с красными губами смотрела недоверчиво, а та, что с серьгами, отвернулась, чтобы пошептаться с кем-то за другим столом.
– Если позволите, – мягко вмешался Грант, – мы будем рады это обсудить, но в более уединенном месте.
Маллан кивнул:
– Распоряжусь насчет комнаты. И я могу пригласить туда других любопытных?
Грант кивнул с видимым самодовольством:
– Конечно.
