– Думаю, да.
– Наши лодки вышли в море раньше ваших, – спокойно возразил Танкрад.
– Но я их первый увидел! – повторил Атульф.
– А я думаю, что первыми их увидели мы.
– В любом случае они пришли к нашему берегу, не к вашему. – Атульф расправил плечи и воинственно сжал кулаки.
Он чувствовал, как высыхающая на ветру кровь стягивает кожу лица. Небо над их головами кишело каркающими воронами и крупными чайками – клушами, которые дожидались своего часа, чтобы приступить к пиршеству.
Два молодых человека, прищурившись, уставились друг на друга; их застывшие лица напоминали перепачканные в крови маски.
Элфрун смотрела то на одного, то на другого, вдруг начав нервничать. Не сводя с противника неподвижного взгляда, Атульф прикидывал, сколько людей из Донмута сейчас сможет прийти ему на помощь; при этом он не сомневался, что Танкрад делает то же самое.
И, вероятно, они пришли к одному и тому же выводу, потому что в итоге Танкрад просто пожал плечами и протянул Атульфу его нож рукояткой вперед.
– Пожалуй, ты все же прав. Это, конечно, твоя добыча. – Он искоса взглянул на Элфрун и слегка улыбнулся. – Он у вас всегда поступает по-своему?
– Не беспокойся. Я прослежу, чтобы ты получил свою долю, – отозвалась она. Все ее тело покрылось гусиной кожей от холода, тогда как Атульф вообще перестал его ощущать.
Улыбка Танкрада стала более теплой и такой широкой, что кожа на скулах натянулась.
– Я не сомневаюсь в этом, леди.
Однако она не улыбнулась в ответ.
На берегу уже начали потрошить и свежевать туши. Зрелище было жуткое. Острые ножи вырезали большие квадратные куски кожи, которые отслаивались легко, словно открывалась крышка погреба, и наружу вываливались переплетения серых блестящих внутренностей. Дети отталкивали друг друга, балансируя на скользких тушах, и отгоняли палками и камнями птиц-падальщиков, выпрашивая у взрослых полоски розоватого сладкого китового жира, по вкусу напоминавшего орехи.
Атульф и Танкрад набросили веревку на плечи. В воздухе стоял густой тяжелый запах крови и выпотрошенных внутренностей. Они развернули громадного зверя, пока глубина была еще достаточной для этого, а затем стали вытаскивать его на сушу, что было нелегкой задачей. Сияя белозубыми улыбками на забрызганных кровью лицах, к ним подходили люди, помогали им, похлопывали и Атульфа, и Танкрада по плечу; здесь были друзья и родичи Атульфа, которых уже трудно было отличить от людей из Иллингхэма.
– Это мой кит! – гордо сказал Атульф, взглянув на своего нового товарища.
Танкрад удивленно поднял брови. Он был больше Атульфа. Он был старше его. Отец его был тэном короля. Отбросив все эти соображения, промелькнувшие в его голове, он с ликующей усмешкой схватил руку Атульфа и поднял ее:
– Мы вместе убили его.
– Тебя хочет видеть твой отец.
– Зачем это? – спросил Атульф.
Он вытирал Бурю плотно скрученным пучком соломы. Вернувшись, Ингельд позволил ей покачаться в грязи, и теперь ее светлая шкура была в пятнах, а ноги до колен были просто черными. Парень стоял с другой стороны лошади и круговыми движениями крепко тер ей бок, и поэтому Фредегару не было видно его лица.
Впрочем, священник легко мог представить его: смотрит хмуро, нижняя губа выпячена, плечи настороженно сутулятся. Он вздохнул.
– Это неправильная реакция. Если человек, к которому ты испытываешь уважение, призывает тебя к себе, ты просто идешь, не задавая никаких вопросов. – Видно, этого мальчика мало били в детстве, решил он.
– Я выпачкался. – В интонации Атульфа звучала нотка надежды.
– Ну так вымой руки.
Атульф выпрямился и вышел из-за отцовской кобылы.
– От меня смердит. Туника грязная. Буря вывалялась в собственном
Даже при таком освещении Фредегару было видно, что на тунике его до сих пор были также пятна крови и грязи, которые остались после охоты на китов несколько дней тому назад. Он снова вздохнул:
– У тебя, конечно, эта туника не единственная, у сына такого отца?
Атульф неохотно кивнул.
– Тогда приведи себя в порядок. Он сказал, что будет ждать тебя вместе с твоей бабушкой.
Атульф сначала вытер руки о свою тунику, а затем стащил ее через голову и надел чуть более свежую, сняв ее с гвоздя. Стирала его вещи служанка бабушки, но сам он никогда не замечал, что вещи испачкались, и всегда забывал завязывать грязные в узел. В последний раз любовно похлопав Бурю, он вышел из конюшни и, наклонив голову, поскольку в лицо бил ветер с дождем, направился к пристройке, где жила бабушка. Пристройка была новая и добротная, из дуба, с крышей, покрытой тростником и камышом, которые до сих пор оставались бледно-золотистыми.
