Его глаза не дышали холодом штормовых туч, он заботливо берёг её от своей боли и сейчас, отгородив свою грудь от неё незримым панцирем, чтобы даже отголосок его чувств не вырвался и не ранил Онирис. Его восьмимесячный сынок остался сиротой: его матушку-капитана, супругу Эвельгера, убили ударом в сердце в Гильгернской битве. Тот самый сынок, который оставил морскую службу и стал мужем госпожи секретаря, подарив Эвельгеру внучку. По ней, по погибшей супруге, Эвельгер и носил траур уже много лет. Её наградили орденом бриллиантовой звезды посмертно, но разве это могло утешить? Ему не осталось ничего иного, как только отдать морю свою жизнь — больше некому ему было её посвятить.
Из глаз Онирис струились тёплые слёзы, солёными водопадами по щекам хлынули они, и она всхлипывала, вздрагивая плечами. Наверно, она изливала невыплаканные слёзы вдовца — героя битвы, всё же пропуская его горе через себя, но сердце, напитанное целебным теплом, не подводило её, не давало сбоев, не спотыкалось. Оно просто замирало в щемящей жалости... Нет, жалость — неподходящее чувство, она унижает, а Эвельгер вызывал уважение, его не хотелось жалеть. Она плакала его болью, страдала его страданием.
— Госпожа Онирис, милая... — Он снова опустился на колено, склонившись в поцелуе над её рукой. — Не надо, прошу... Не плачь. Побереги себя, своё драгоценное для твоей супруги сердце. Прости, я не отдам тебе свою боль, твоя жизнь и здоровье дороже моего исцеления. Я справлюсь, не печалься обо мне, моя прекрасная, чуткая, добрая госпожа Онирис... Всё будет хорошо.
Рука Онирис легла на его руку, он бережно накрыл её ладонью в гладкой, шелковистой перчатке, через ткань которой ощущалось живое тепло. Она плакала не только от накрывшего её прошлого, от ещё одной трагедии той далёкой битвы, но и от невозможности помочь ему. Он не позволил бы ей себя обнять, поэтому она, прижавшись к плечу Эллейв и глядя на Эвельгера истекающими солёной влагой глазами, обнимала его как могла — взглядом, сердцем, душой. Но он чувствовал её объятия и смотрел задумчиво, нежно.
Вечером того же дня, в коротких южных сумерках, они сидели на веранде у пылающей жаровни. Сад, сказочно освещённый фонариками на ветвях, манил пройтись по его дорожкам, но Онирис сковала неподвижность. Эти строчки из поэмы «Сто тысяч раз» всё плясали у неё в голове, неотступно крутились, отдаваясь в опечаленной душе горьким эхом. Когда-то, знакомясь с поэмой впервые, она прочла их, но не представляла, о ком они, а теперь их герой — живой, настоящий! — сидел напротив неё, по другую сторону жаровни. Рядом, обнимая её за плечи, расположилась Эллейв, и её губы время от времени вжимались в её висок поцелуем. Госпожа Игтрауд читала свои стихи — из нового, пока не опубликованного, и их светлое, целительное полотно ткалось вокруг сердца Онирис, окутывая его, точно кокон — дополнительное лечение к тому, которым её коснулся Эвельгер. Он слушал и смотрел, как эти строки отражаются в её душе, и ловил это отражение пристальными светлыми глазами, в которых плясали отблески огня.
— Как ты, дорогая? — спросила госпожа Игтрауд. Она знала о случившемся, ей рассказали — может, Одгунд, а может, Иноэльд.
— Я уже в порядке, госпожа Игтрауд, — тихо проронила Онирис.
Та кивнула и с теплом посмотрела на Эвельгера.
— Благодарю, друг мой, что уберёг её. Её самоотверженное сердечко безрассудно рвётся в бой, не осознавая опасности. Оно готово жертвовать собой, таково уж его свойство.
— Я не мог поступить иначе, — ответил тот. — Если бы для этого требовалась моя жизнь, я отдал бы её без колебаний.
И снова посмотрел на Онирис с этой задумчивой нежностью, от которой её окутал плащ мурашек. Так Арнуг смотрел на Игтрауд, вручая ей орден бриллиантовой звезды.
Спать лечь Эллейв и Эвельгеру уже не довелось, чтобы загодя успеть к отплытию на рассвете. Им ведь ещё нужно было принять свои корабли, проверить их готовность, поэтому они отправились в порт около десяти вечера. Онирис поехала с ними, хотя Эллейв, беспокоясь о её самочувствии, и уговаривала её лечь спать. Какой там сон! Разве могла Онирис упустить возможность бросить последний ласковый взгляд на своего родного волка? А Эллейв, заботясь о ней, перед отъездом попросила родительницу:
— Матушка, пусть Онирис поспит, не будите её рано. С этими проводами она сегодня припозднится.
— Хорошо, — с улыбкой пообещала та.
