На всех кипела работа по двадцать часов в сутки без перерыва на воскресный отдых, чтобы накормить солдат в окопах. Их консервы доходили до линии фронта в Теруэле. Галисия тут же подпала под общенациональный закон, принуждавший все предприятия вставать на государственную службу для снабжения армии. Только за первый год войны фабрики Пунта до Бико и окрестностей поставили более двадцати тысяч тонн рыбных консервов. «Светоч» был освобожден от производства оружия, но металлургический завод в Виго сразу же оказался в рядах тех, кто изготавливал снаряды всех типов. Власти также положили глаз на ювелирную фабрику «Ла Артистика», которую за ночь переоборудовали для производства ручных гранат модели Лаффит.
Множились ящики с сардинами, крупными и мелкими, с чоко[68], мидиями и другими съедобными ракушками. Разумеется, все имело свою цену. В соответствии с судебными распоряжениями, касающимися производства, в те годы под надписью «Светоч» появились слова «Да здравствует Испания!»
Новости приходили по капле, но все-таки приходили. Дон Густаво оплакивал семью Альфахеме, узнав в декабре 1937 года из газет, что Бернардо и его внук Эрменехильдо расстреляны в Астурии вместе с другими сорока четырьмя соседями, среди которых было тринадцать священников и один святой отец из ордена капуцинов.
Со временем прошел слух, что вся собственность семьи Альфахеме в Кандасе перешла в руки правительства Народного фронта[69] и могущественной Национальной конфедерации труда[70], а фамильная резиденция превращена в госпиталь для тяжелораненых.
– Пока его не расстреляли, по крайней мере, рядом с ним был внук, – пожаловалась донья Инес.
– Этот год я не переживу, – сказал однажды сеньор Вальдес негромким от слабости голосом.
– Живи, пока живется, никто не может этого знать, – ответила донья Инес. –
На груди у дона Густаво среди белесых волосков пиявки высасывали жертвенную кровь, а доктор из Пунта до Бико по имени Селестино Вьейто, давнишний ученик доктора Кубедо и уважаемый университетский выпускник, следил за поступлением крови в капельницу. По ходу процесса он промокал салфеткой тонкую красную струйку густой крови, стекавшую по ребрам.
Донья Инес ушла на террасу Сиес, чтобы не видеть, как высасывают кровь из ее мужа.
– Они высушат тебя начисто, – сказала она.
Дон Густаво закрыл глаза. Хотя он и знал, что без пиявок умрет, они его раздражали.
Процедура закончилась, когда пиявки от него отпали. Тогда доктор стряхнул их кисточкой из конского волоса в банку.
– Готово, сеньор Вальдес! Теперь можете отдохнуть.
Донья Инес открыла окно настежь, чтобы ветер унес демонов, подошла к мужу и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо, только болят ноги и левая рука.
– Если увидишь, что я начал синеть, предупреди меня.
С тех пор как его стали лечить пиявками, он чувствовал, что в его теле происходит нечто странное, и боялся, не понимая, что же это такое. А донья Инес смотрела на него с недоумением, когда его вдруг начинал разбирать громкий хохот, совершенно ему не свойственный. А то он вдруг начинал горько плакать, что означало повышение сахара в крови, и тогда ему надо было помочиться.
Перед уходом всезнающий доктор обычно делал выговор больному из-за того, что тот не выполняет тщательно его указания. Он продолжал курить, ел домашнюю колбасу и прикладывался к анисовой водке, которую велел наливать ему в бокал для вина.
И, правда, сеньор Вальдес пропускал рекомендации врача мимо ушей. Будь жив доктор Кубедо, была бы другая песня, потому что тому он доверял, что бы тот ни делал.
Однако доктор Кубедо умер, как и дон Кастор. Оба ушли из жизни незадолго до окончания войны, почти одновременно, с разницей в несколько месяцев. Сначала священник, потом врач. Как говорили соседи, «они умерли по одной и той же причине и ни с кем не воюя». То есть от старости.
Дон Кастор лежал в ризнице, в черной сутане, засунув руки в карманы, и казался прямым и несгибаемым, словно большая ритуальная свеча. Так как глаза у него были закрыты, все подумали, что он спит, и оставили отдыхать, пока не настало время полуденной мессы. Первыми подняли тревогу женщины, работавшие при церкви, они позвали дона Антолина Нового – это прозвище приклеилось к его имени уже давным-давно, – а потом доктора, с трудом ковылявшего из-за боли в колене, которому оставалось только удостоверить смерть.
Дона Кастора похоронили в пантеоне для священнослужителей; состоялась пышная церемония и помпезное погребение, как он и просил, правда, делал это негромко, чтобы его не сочли чересчур претенциозным.
С доктором Кубедо все тянулось гораздо дольше, поскольку целых три ужасающих недели его мучили боли в животе, спазмы в области позвоночника и высокая температура, от которой он дрожал, как пламя корабельной свечи на ветру. Его ученик Селестино сказал, «до завтра он не доживет», но завтра наступило и ничего не произошло. И так, пока он действительно не умер. Тогда ученик сказал:
– Я же говорил.
