Ни у того, ни у другого, насколько это было известно, не было потомства, оба посвятили свою жизнь исцелению страждущих и оба не услышали сообщения об окончании войны 1 апреля 1939 года.
– Насколько я понимаю, как было, так уже не будет, – сказал тогда дон Густаво между приступами кашля, чтобы хозяева кафе, какую бы сторону они не поддерживали, не поняли, на какую ногу хромает он сам, поскольку его политические пристрастия менялись, что ни день.
Донья Инес выслушивала его, поскольку в те времена уже простила ему все грехи. Дело было в том, что она снова любила его.
Но никогда ему этого не говорила.
Испанская война кончилась, но в том, 1940-м году Испания была повержена. Для одних она перестала существовать со дня переворота в 1923 году[71], за которым последовало время восстаний, мятежей, государственных переворотов и Каталонии[72]. Для других годы республики Алькала Саморы-и-Асанья[73] были лучшими годами жизни. Разумеется, до тех пор, пока не началась гражданская война. Только тогда все поняли – это тотальный провал.
Войну выиграл тот, кто ее начал, военный из Ферроля по имени Франсиско Франко[74], устроивший в стране диктатуру.
При ней они и жили.
«Светоч» и другие консервные заводы оказались перед лицом экономического бедствия из-за закрытия границ и прекращения экспорта, который был налажен с таким трудом. К этому нужно добавить вторую великую европейскую войну, начавшуюся через пять месяцев после окончания испанской; она еще больше усложнила общую картину, так что почти невозможно было добыть лицензию на возобновление производства. Предприниматели провинции стали изобретать собственные механизмы, например аппарат для упаковки тунца, построенный Луисом Кальво из детали машины для обжаривания кофейных зерен и корпуса артиллерийского снаряда. Правда, пришлось долго ждать разрешения из офиса патентного бюро, но механизм вышел отличный, потому что удешевлял рабочую силу и значительно улучшал внешний вид продукта.
Клара ввела в производство вертикальный автоклав и раскрашенные консервные банки, рисунки для которых придумывала сама, поскольку Хайме считал это потерей времени и денег. Чтобы не спорить, она с ним во всем соглашалась, но посоветовалась с доньей Инес, которой ее идея очень понравилась, и вдвоем они делали то, что обе посчитали нужным. Кроме того, им удалось добиться разрешения на возобновление производства в союзе изготовителей консервов, чтобы получать свою квоту при распределении масла и жести для банок.
Клара научилась расслабляться в обеденный перерыв. Она всегда находила предлог, чтобы в полдень не возвращаться в замок. Она оставалась у себя в кабинете, откуда в эти часы покоя открывался вид на устье реки. Вид всегда был одинаковый, и все-таки каждый день отличался от остальных.
Она продолжала учиться и читала все, что попадало в руки. Прислушивалась к тому, что говорят матросы, когда выгружают рыбу. Разговаривала с рабочими и хозяевами. И с работницами, чтобы знать, какие у них трудности. Есть у тебя деньги или нет, неприятностей в жизни не избежать.
Это были очень тяжелые годы, кульминация которых пришлась на середину сороковых, когда случился беспрецедентный кризис с уловом сардины, продлившийся десять лет и оставивший побережье без всякого научного объяснения относительно причин этого явления.
Моряки возвращались на фабрику без рыбы, опасаясь, что начальство с ними распрощается, но «Светоч» преодолевал эти трудности, расширив торговлю сушеной треской и взяв на себя руководство упаковкой анчоусов и макрели.
В это время Клара то и дело возвращалась к мысли о китах, о чем она когда-то, в год своей свадьбы, говорила дону Густаво. Она про это не забыла, но из-за повседневной суеты, жизненных переживаний и войны до китов у нее все никак не доходили руки.
Прошло двадцать лет с тех пор, как она впервые прочитала об охоте на китов. Она тогда подумала, это легенды моря, но скоро выяснилось, что это правда: существовал проект организации плавучих факторий в устье рек. Власти смотрели на него благосклонно, поскольку зачинщиками были норвежцы, более знакомые с этим промыслом, чем испанцы. Как бы там ни было, они утвердились в Испании, поняла Клара, читая имена тех, кто владел предприятиями: «мистер Кристофероен, мистер Свенд Фойн Бруун».
Так-то.
Для нее эти фамилии были непроизносимыми, но для сеньоров с деньгами, таких как граф дель Мораль де Калатрава или сеньор Маура, они звучали вполне нормально, поскольку эти люди уже приобрели некоторый опыт в водах реки Альхесирос под маркой Испанской китобойной компании. У них были собственные корабли с экипажами из испанцев и норвежцев, носившие имена владельцев или членов их семей: «Пепита Маура» или «Граф дель Мораль де Калатрава».
Все это пробуждало в Кларе любопытство, и она могла бы сказать, что ей хотелось узнать больше, чем имена норвежских мистеров. В конце концов, она решила: нечего завидовать северным людям, на китов всегда охотились вблизи портов Мальпики, Кайона, Сан-Сиприана и Буреласа. Это вопрос времени, история повторяется.
