Они обсудили сеньора Жана Вильяруа. Клара пожаловалась на огромные комиссионные, которые тот берет за свои услуги, объяснила ему, что торговля уменьшается в объемах, что «Светоч» должен как-то выкручиваться, что будущее за холодильными установками, но они не могут рисковать, вкладываясь в них, и еще, что она организовала женские курсы для работниц и их детей. Она рассказывала об этом с энтузиазмом, который передался Пласидо.
– Ты прирожденный руководитель, – сказал он.
Клара запнулась, услышав подобное утверждение из уст мужчины, которым она восхищалась во время послеобеденных бесед в замке в присутствии Хайме и Леопольдо.
– Ты мне не веришь, потому что не знаешь себя, не видишь, какая ты, но я смотрю на тебя со стороны и говорю тебе, что ты прирожденный руководитель, – повторил он.
– Доля правды в твоих словах есть: я не знаю себя, я даже не знаю, кто я такая.
Пласидо снова удивился.
Клара пробудила в нем чувства, каких ни одна другая из знакомых ему женщин никогда не вызывала. Каждое ее слово было не случайно. Каждое имело смысл, который угадывался за ее интонацией, жестом и паузами, куда более красноречивыми, чем пространный доклад.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он.
Клара отпила вино из бокала, насладилась его терпким вкусом и, словно зная, что исповедь принесет облегчение, рассказала все.
С начала до конца.
С того дня, когда донья Инес решила сделать из нее настоящую Вальдес, до того утра, когда доктор-всезнайка из Пунта до Бико прочитал по бумажке признание дона Густаво.
По ходу дела Клара упомянула о своей матери, Ренате, о том, как мало та ее любила и как много заставляла страдать.
И наконец о том, что у нее нет никакого документа, подтверждающего все, что она рассказала, но это не имеет значения; она чувствовала, что, если доктор Вьейто двадцать один год об этом не говорил, это не значит, что он ошибался, трактуя слова дона Густаво, произнесенные в тот день, когда тот решился говорить, прежде чем умолкнуть навеки.
– Так что вот, – заключила она, – я чувствую, что это не вся правда. Чего-то еще недостает.
Пласидо, молча, вынул недокуренную сигару из внутреннего кармана пиджака, зажег ее и выпустил кольцо дыма.
Оба молчали. Он не мог совладать с эмоциями, охватившими его, пока он слушал эту женщину. Он и представить себе не мог подобную биографию и семейные хитросплетения, которые Клара доверила ему с искренностью, вызвавшей в нем такое волнение.
– Пласидо, – сказала она. – Жизнь проходит так быстро… Я сожалею о том, что не запретила себе думать, почему все происходит так, как происходит. И о том, что не задавала вопросов! Причина была только одна: я всегда чувствовала себя про́клятой дочерью служанки, не имеющей никаких прав, а только обязанность подчиняться.
У Клары замерло сердце, когда она произнесла эти слова. Она не помнила, чтобы когда-нибудь произносила их сама. Наоборот. Память хранила жестокое обвинение Хайме и голоса жителей Пунта до Бико, длинные языки которых указывали на ее положение, особенно, когда она вышла замуж за одного из Вальдесов.
– Теперь, когда я рассказала тебе свою историю, возможно, тебя удивит мое желание увидеться с Каталиной. Не знаю, сколько мне осталось, но я бы не хотела умереть, не поговорив с ней. Я росла одна – ни школы, ни подруг, ни праздников в День рождения или на Рождество.
Пласидо сжал руку Клары с такой нежностью, которой она давно не помнила.
– Это единственное, чего я хочу, – сказала она, и голос ее прервался. – И я попытаюсь исполнить это.
Клара убрала руку из-под ладони Пласидо и приложила к лицу, стараясь не заплакать.
Она не хотела, чтобы он видел, как она плачет. Но Пласидо увидел ее застывший взгляд.
– Когда ты возвращаешься в Пунта до Бико?
Клара не ответила.
После обеда в ресторане на улице Бланка де Наварра Пласидо и Клара гуляли по Мадриду, укрывшись в обоюдном молчании, изредка прерываемом наблюдениями Пласидо, склонного во всем видеть красоту и желающего разделить это впечатление с ней; негативные замечания, то и дело слетавшие с его уст, неумолимо указывали на неизбежность прощания. Оба понимали, что оказались на этих улицах волею судьбы и идут, куда глаза глядят, потому что им дозволено только побыть рядом, но никогда не быть вместе.
Пласидо – лишь терпеливый слушатель откровений, которые Кларе необходимо было перевести в мир слов, и это среди бурных волн кораблекрушения послужило ей единственной спасительной дощечкой, на которую можно опереться локтями.
Примерно так она чувствовала себя в эти часы, продлившиеся до самых сумерек на площади Сибелес.
– Я бы хотел поужинать с тобой, – предложил он Кларе.
Она не решилась спросить, куда они идут, и ничего не сказала о том, что ей нужно в гостиницу «Тироль» – принять душ и переодеться.
Пласидо передалась ее неуверенность. И он был прав: она сама не верила в то, что рассказала. Удивление, которое он испытывал, слушая ее, мешало и ему поверить, что эта история могла оказаться правдой. В то же время он понимал: перед ним женщина, настолько глубоко раненная, что ее недоверие было обосновано.
