Когда она наконец вошла в кабинет, Селестино Вьейто встал и протянул ей руку. Она ответила на его рукопожатие и сразу же перешла к делу.
– Доктор… мне нужно, чтобы вы отдали мне записку со словами сеньора Вальдеса, – сказала она. – Это будет справедливо по отношению ко мне.
Доктор вопросительно приподнял бровь и спросил, зачем это ей, разве недостаточно того, что она их прочитала.
– Это часть моей жизни… – пробормотала она.
Доктор-всезнайка начал говорить о соблюдении воли умирающих, о том, сколько секретов раскрывают люди перед тем, как испустить дух, будто предсмертные хрипы побуждают скопившийся внутри газ вырваться наружу.
– Не будьте грубым, доктор. Не надо сравнивать меня…
Доктор ее перебил.
– Я только хочу сказать: все, что я записал, не имеет никакой цены и не может служить доказательством в суде и вообще нигде.
– Вы это о чем? Полагаете, я буду судиться с покойником?
– Нет, сеньора. С вашим мужем, – ответил он, глядя ей прямо в глаза.
– Вы оскорбляете меня. Как жаль, что мой отец доверился вам, а вот вы, напротив, мне не доверяете. Я никогда не думала о вас плохо, доктор.
Она встала со стула, на котором сидела по другую сторону письменного стола, отделявшего ее от Селестино Вьейто, и вышла из консультации, так хлопнув дверью, что перепугала остальных пациентов и сеньориту на коммутаторе, которая видела, как она уходила, будучи явно не в себе.
Ей захотелось подышать морем и унять волнение, прежде чем возвращаться на фабрику. То, что она сказала доктору, было больше, чем просто слова, но на самом деле в них не было ничего нового: еще одно свидетельство ее проклятой судьбы.
В порту шла обычная повседневная жизнь.
Трансатлантический лайнер готовился поднимать якорь.
Корабль поменьше только что прибыл с другой стороны земли, где жила Каталина, сводная сестра, сестра наполовину.
Рыбаки наполняли корзины рыбой в нескольких милях от берега.
Равнодушие окружающих было словно пощечина, и она была ей необходима, чтобы выйти из отстраненного состояния, в котором пребывала, подстерегаемая демонами, готовыми выпить ее кровь. Она ошиблась в докторе, который ничего толком не знал, как он и говорил, а может, он просто не хотел говорить. Она больше никогда к нему не обратится. Даже если будет очень надо. Даже по поводу дрожания рук у Хайме, которое будет чем дальше, тем хуже.
Она решила вернуться на фабрику, вспомнив все то, что говорил ей Пласидо, и восстановив в памяти все ценные впечатления, привезенные из столицы, как делает тот, кто покупает открытку с видом на море, которое открыл для себя во время медового месяца.
На «Светоче» она почувствовала, как тепло относятся к ней рабочие, и поняла, что ей их не хватало. Фигероа и Эстер Лама взяли ее под руки и привели в кабинет. Они хотели знать все о поездке в Мадрид и что за люди эти столичные жители, их мысли и фантазии.
Кларе не очень хотелось распространяться о деталях.
– Встреча получилась очень полезной, как и ожидалось. – Она повторила то, что уже говорила по телефону, а именно о требовании непомерно высокого процента. И добавила: – В следующий раз для обсуждения деталей сделки поедете вы, Фигероа.
У того заблестели глаза, стоило ему представить себя в кабинете знаменитого торгового агента, сеньора Вильяруа.
– А сейчас оставьте меня одну, прошу вас. Мне необходимо прийти в себя, – извинилась она.
Фигероа и Эстер Лама взяли свои бухгалтерские книги, но, прежде чем они закрыли за собой дверь, Клара решила кое-что узнать.
– Простите! Я вот что хочу спросить. Мой муж, все было хорошо?
– Он ни разу здесь не появился, донья Клара.
– Тем лучше.
На самом деле, подумала Клара, не лучше и не хуже. Из всех проблем небрежное отношение Хайме к фабрике заботило ее меньше всего. Сам он вообще считал свою миссию в этом мире выполненной. Он всегда говорил, что у него достаточно денег на собственные похороны, и считал непреложным законом жизни обеспеченного сеньора предаваться удовольствиям, которые включали в себя – «Почему бы и нет?» – думал он, – общение с сеньоритами из Виго, которые всегда слыли самыми хорошенькими.
Размышления на эту тему ни на минуту не занимали Клару. Наоборот. Ее больше беспокоило, что у него дрожат руки. Это был безошибочный признак старости.
В обеденный перерыв она вышла из «Светоча», сказав, что сегодня, возможно, уже не вернется. Она специально высказалась неопределенно, чтобы они не расслаблялись, но про себя знала, что именно так она и сделает.
Мария Элена и Лимита уже накрыли стол, когда она пришла в замок. Обе были скорее из мира мертвых, чем живых. Обеим было за семьдесят, но поскольку ни та, ни другая не демонстрировали признаков усталости, Клара не собиралась заменять домашнюю прислугу. Но в тот день она присмотрелась к Марии Элене со спины. Та уже не засыпала на ходу, но волочила одну ногу или обе, и Клара подумала, что эти две верные ей женщины заслужили временный отдых перед вечным покоем.
– А сеньор? – спросила Клара.
– Сказал, что пообедает не дома.
– И никаких подробностей?
– Никаких.
– А к ужину он придет?
– Этого он тоже не сказал.
