– Потому что вы хотите открыть консервный завод, ведь так?
– Вам и это сказали?
– Разве вы не интересовались соляным складом деда вашего мужа?
– Было такое.
– И другими вопросами консервирования?
– Да, интересовалась.
– Тогда я прав. Вам ни к чему вражда с доном Антонио. Поверьте мне.
– Моря хватит на всех.
– Причина не в этом, – сказал священник, сцепив толстые пальцы.
– И еще я найму на работу сотни женщин. Я дам им ту жизнь, которую они заслуживают! – воскликнула она. – Мои работницы на лесопильной фабрике счастливы! Найдите мне такого хозяина, который дал бы им то же самое, приходите ко мне и расскажите, где такой есть.
Она так резко встала с кресла, что напугала дона Кастора.
– Сеньоры, имеющие дело с морем, должны принять: если консервирование – дело женское, значит, и хозяйка у них должна быть женщина, – заключила она, расхаживая по гостиной в помятой льняной юбке.
Священник не нашелся, что ответить.
Сеньора Вальдес продолжала говорить, не переводя дух, она вспоминала своих предков, свою мать донью Лору, бабушку, которую не знала, но о которой всегда молилась, своего отца, уважаемого офицера, и своих детей, которых ей нелегко было растить одной.
– Вот поэтому-то, Инес, именно потому, что вы только что сказали… Не хотел бы я видеть вас еще более одинокой, чем вы есть! – выговорил наконец священник.
Донья Инес поставила чашку с отваром на столик.
– А почему вы думаете, что я одинока? – спросила она.
– Я только говорю о том, что вижу… – осторожно проговорил дон Кастор, стараясь не раздражать сеньору.
– Вы ошибаетесь, падре. У меня прекрасная семья, и она всегда со мной. Мои дети будут учиться в Компостеле, это так же верно, как то, что меня зовут Инес, а потом с божьей помощью вернутся и унаследуют семейное дело, чтобы оно процветало и дальше.
– Но ваш муж… – вставил священник.
– О моем муже могу говорить только я. Вы слышите? И я заткну рты всем, кто посмеет сказать, что он меня бросил.
Она с трудом сдержалась, чтобы не заплакать, и продолжала говорить.
– Кроме того, у меня в замке есть девушка, самая умная в округе. И нет никого, кто мог бы это оценить. Они думают, что происходят напрямую от Сида[42], и потому считают постыдным приблизиться к дочери служанки. Но я занимаюсь ею, как родной.
Дон Кастор, не мигая, смотрел на нее широко открытыми глазами.
– Не смотрите так на меня, падре. Дочь Ренаты отличается умом намного выше среднего.
– Вы говорите о Кларе?
– Да, я имею в виду Клару. Она стала во всех отношениях замечательной женщиной. Я видела, как она росла. Она буквально глотала книгу за книгой из этой библиотеки. – Донья Инес указала на книжные полки кивком головы. – Жаль, что я не могу послать ее учиться в университет, как моих детей.
– А почему вы этого не можете?
– Ее мать не позволит, а отец предпочитает пропивать все деньги, которые девушка получает на фабрике. Но Клара знает о жизни больше, чем мы все. И знаете почему?
– Почему? – повторил за ней падре.
– Потому, что у нее не было детства, и потому, что она всю жизнь питалась всяким дерьмом. – Донья Инес смутилась, произнеся столь неблагозвучное слово. – Простите, дон Кастор.
Священник нисколько не был возмущен, ожидая, что она дойдет до раскрытия тайны, которого он ждал.
– Я хочу сказать, эта девушка знает, что такое голод. И потому сделает все возможное, чтобы бороться за свою судьбу. Она не хочет быть, как ее мать, и работницей она тоже быть не захочет. Пока росла, она всячески искала дорогу к знаниям. Одна, без посторонней помощи! – продолжала донья Инес. – И знаете, что еще?
– Скажите же, сеньора.
– Клара со мной, она работает у меня и никогда меня не подведет.
Дон Кастор не решался открыть рот, чтобы не подбросить дров в огонь. Он ничего не сказал о том, что говорили о Кларе, и даже не стал на это намекать, чтобы донья Инес вырвала с корнем все слухи, прежде чем они дойдут до ее детей или до самой Клары.
Когда отвары были выпиты, пространные речи закончены, а десерт Лимиты съеден до последней крошки, донья Инес проводила священника до дверей замка, приложившись губами к перстню из фальшивого золота, который падре всегда носил на пальце и постоянно говорил, что этот перстень ему прислали из Рима за его добрые деяния и лучшее служение. Глядя, как он удаляется по дорожке к калитке, сеньора Вальдес крикнула:
– Падре, пусть они говорят! Пусть говорят, что хотят!
Приходский священник Пунта до Бико пробормотал сквозь зубы вечернюю молитву и ускорил шаги.
Вот так случилось, что этот вопрос был устранен, если не навсегда, то, по крайней мере, на какое-то время. В приступе смелости донья Инес достала из ящика круглого столика на террасе Сиес почтовую бумагу и в тот же вечер, когда замок погрузился во мрак, без риска, что могут появиться дети или служанки с прохладительными напитками, она собственной рукой написала дону Густаво письмо, которое, в отличие от прежних посланий, послала в Гавану без страха не получить ответ.
