Остальные конверты, судя по адресам, отправляли в Ирландию: сначала – в дом бабушки и дедушки, а потом – в их домик в Вэллимаунте. Кейтлин распечатала все. В них было одно и то же: короткое письмо и чек, датируемый днем ее рождения. Сумма каждый год увеличивалась на пять процентов, но, кроме того, ничего не менялось.
Прошло некоторое время, прежде чем Кейтлин взяла себя в руки.
Она осторожно сложила все в сундук, опустила крышку и заперла замок. Достав из гардероба рюкзак, она наполнила его одеждой. Теперь ей было ясно, что делать, – нужно бежать от Мелвиллов и их жизни.
Уйти отсюда, начать все с чистого листа – другого способа запереть случившееся в прошлом нет.
«Сегодня вечером», – пообещала себе она. Осталось пережить сегодняшний вечер, и все будет хорошо.
– Нам тебя не хватало.
Элизабет быстро спускалась к ней по лестнице. За ней шла Эмбер. Все три направлялись в гостиную, где их ждали напитки.
– Елка у нас огромная, – сообщила Элизабет, идя в ногу с сестрой.
Кейтлин не ответила, и она продолжила:
– Мы ее полдня украшали.
Кейтлин не проронила ни слова.
– А ты? Чем занималась?
Кейтлин озадаченно взглянула на Элизабет.
– Когда?
– Днем, когда мы ходили в лес.
Кейтлин пожала плечами.
– Да ничем.
– Понятно.
Элизабет не знала, что на это ответить.
– Надо было прогуляться с нами, – сбивчиво закончила она.
– Да, Кейтлин, надо было пойти с нами, – вступила Эмбер.
Она взяла Кейтлин за руку. Элизабет заметила и улыбнулась. В начале каникул она сказала Эмбер, чтобы та была помягче с Кейтлин.
– Почему? – спросила та.
– Мне кажется, что я ошиблась насчет нее, – честно призналась Элизабет. – Она вовсе не плохая.
Для Эмбер этого оказалось достаточно.
Когда девочки пришли в гостиную, Эмбер начала рассказывать Кейтлин про главную роль, которую она наверняка получит в балете – его поставят во время весеннего семестра.
– Сиенна всем рассказывает, что мисс Эббот обещала назначить ее, но я танцую лучше.
Пока Эмбер щебетала, Элизабет взглянула на Кейтлин. Вид у сестры был ужасный – бледный и усталый. В общем, такой же, как когда она впервые приехала в Олдрингем. Элизабет забеспокоилась. Кейтлин была несчастна, и только Элизабет понимала причину. Только что с этим знанием делать?
Кейтлин просила сохранить тайну, и Элизабет никому ничего не сказала. Она долго сомневалась, правильно ли они поступают, но уважала желание сестры и держала слово. Элизабет помогала как могла – настояла на поездке в частную клинику в соседнем городке, где принимали анонимно, чтобы сдать анализы на беременность и венерические заболевания, ожидая, пока она там была, потом привезла ее за результатами – к счастью, отрицательными. Выяснила у Джордж про задания, которые Кейтлин нужно было сдать к концу семестра, выполнила их сама, сестра об этом и не догадывалась.
Но, кроме практических действий, она не знала, чем еще можно помочь. До сих пор все ее попытки завязать дружбу отвергались. Элизабет сестру не винила. Она не сделала ничего, чтобы Кейтлин почувствовала себя желанной гостьей, когда впервые приехала в Олдрингем. Оглядываясь назад, она задумывалась о том, какой сбитой с толку и несчастной была Кейтлин. Так нечего удивляться, что Кейтлин не хочет иметь с ней ничего общего. Но Элизабет сдаваться не собиралась. В прошлый раз она совершила ошибку, слишком легко сдавшись, и больше этого не повторится. Вот только после драки кулаками не машут, помощь запоздала: Кейтлин замкнулась в себе.
Вечер для Кейтлин тянулся бесконечно. За два дня до Рождества в Олдрингем приехали Розалинда и Пирс. А значит, сидеть в сводчатой столовой придется дольше, чем за обычным обедом из пяти блюд.
В конце все взяли кофе в гостиную, где «девочкам», как обратилась к ним Розалинда, дали задание: положить под елку подарки.
– Ой, и ты тоже, Кейтлин, – добавила она, словно спохватившись.
Раньше Кейтлин болезненно воспринимала шпильки, но теперь не стала обращать внимания, зная, что после этого вечера больше их не услышит.
К десяти она уже измучилась и, извинившись, попросила разрешения уйти, говоря, что, кажется, заболевает. Всполошилась только Изабель, прибежав к Кейтлин наверх с парацетамолом и стаканом воды.
Уходить ей, кажется, не хотелось, и в конце Кейтлин притворилась спящей, и мачеха наконец ушла. Кейтлин открыла глаза. Она боялась, что если подремлет, то заснет. Рисковать нельзя, поэтому она лежала в темноте, ожидая, когда в доме станет тихо. К несчастью, в огромном Олдрингеме судить об этом было невозможно, поэтому она смотрела на часы у кровати: подсвеченные цифры менялись с полуночи на час, потом два…
В половине третьего Кейтлин решила, что теперь безопасно. Натянув джинсы, свитер и кроссовки, она схватила рюкзак и бросила последний взгляд на комнату. Сердце бешено колотилось от смеси страха и адреналина, она осторожно открыла дверь спальни и пошла по коридору.
Дойти до парадной в полной тишине было невозможно. Как бы легко она ни ступала, древние половицы и двери скрипели. Она только надеялась, что, если кто-то проснется, примет скрип за обычный шум старинного дома и не пойдет смотреть.
