Все шло прекрасно. Каждую неделю они выбирали пару ребят, валяли дурака, а в два возвращались в школу, под привычный кров и в теплые постели. Эмбер еще никогда не была так счастлива.
Когда наступили рождественские каникулы, ей впервые за все время учебы не хотелось ехать домой. Утешало лишь то, что родители были счастливы от ее успехов в школе «Бомонт». В первый же вечер отец посадил ее в кабинете и зачитал табель успеваемости за полугодие, тепло похвалив ее в конце:
– Молодец!
Позже вечером мать зашла к ней в комнату с подарком: платьем от Донны Каран, которое обещала Эмбер, если та переживет семестр без приключений.
– Только не говори папе, что я тебе его купила, – предупредила мать.
Рождество в Олдрингеме было тихим и скучным. Дядя Пирс привез на несколько дней бабушку Розалинду. Здоровье ее быстро ухудшалось, хотя она до сих пор выглядела, как всегда, элегантно.
– Эмбер, ты превращаешься в очень хорошенькую девушку, – заметила она в день приезда. – Только в жизни не полагайся на внешность. Элизабет мыслит правильно: упорный труд приведет тебя дальше, чем смазливое личико.
Бабушка Розалинда не обошлась без обычной нотации, но Эмбер не возражала. Бабушка могла пошутить, и у нее всегда находились интересные истории о ее молодости. К несчастью, во время этих каникул Эмбер не всегда удавалось с ней поговорить, потому что тут же появлялся вездесущий Пирс, суетясь вокруг матери, как квочка. Даже обычно благодушная Изабель временами огрызалась.
– Пирс, ради бога, посиди спокойно хоть пять минут, – говорила она, потирая виски. – У меня голова раскалывается. И у твоей бедной матери, как я понимаю, тоже.
Вот уже второй год подряд Кейтлин на Рождество не приезжала. Жаль, конечно, потому что, когда Эмбер видела ее в последний раз – где-то года полтора назад, – она выглядела круто, гораздо круче, чем когда впервые появилась в поместье Мелвиллов. Эмбер расспросила бы ее о школе моды и жизни в Париже; на самом деле она тайно надеялась выпросить туда приглашение.
– Почему она не приезжает? – спросила она Элизабет однажды вечером.
– А ты спроси ее, – сурово ответила сестра, чем сильно разозлила Эмбер: сама-то Элизабет наверняка все знает.
Элизабет осталась все такой же надменной занудой. В первый же вечер она прочитала Эмбер длинную нотацию по поводу исключения из школы – боже, она иногда вылитый отец, – а потом предложила помочь подготовиться к пробным экзаменам, которые будут в январе.
– Если начнешь готовиться сейчас, меньше придется работать летом, – повторяла она.
Скучища.
Но в этом была своя выгода: когда Эмбер нужно было уединиться у себя в комнате, все думали, что она идет заниматься. Но вместо штурма учебников она тайком болтала по телефону с Евой. Они разговаривали друг с другом каждый день, все каникулы, строя планы на следующий семестр. У Евы в Бразилии развлечений было больше: каждый вечер в Рио она куда-нибудь ходила. Она рассказывала о старых друзьях и о парне, с которым познакомилась.
– Он просто классный, мы с ним занимались сама знаешь чем. Американец. Намного круче английских мальчишек.
Эмбер тихо завидовала.
Когда на восьмой день самого холодного и унылого января в истории они вернулись в школу «Бомонт», Эмбер уже предвкушала их первый поход в «Синди». Но в пятницу утром она проснулась больной.
Грипп свалил ее в постель с грелкой на целый день. Она пила много жидкости, но к вечеру лучше не стало. Разочарование только выросло, когда она поняла, что Ева от вылазки не отказалась.
– С кем ты пойдешь? – тихонько спросила Эмбер, наблюдая, как подруга готовится.
Ее не покидала мысль, что Ева могла хотя бы предложить с ней остаться.
– Возьму Сеси, – тут же ответила Ева.
– А-а…
Эмбер глубже зарылась под одеяло, чувствуя себя еще несчастнее.
Сеси Скотт только появилась в школе в этом семестре. Новенькая, проблемная дочь рок-звезды семидесятых годов Леонарда Скотта стояла на несколько ступенек выше в социальной иерархии, чем Эмбер, у которой появилось ужасное чувство, что Сеси заменит ее, став лучшей подругой Евы.
Уходя, бразильская подруга с прохладцей вежливо пожелала Эмбер спокойной ночи, и впервые за долгое время Эмбер уснула в слезах.
Проснувшись в три часа ночи, Эмбер удивилась, что Евы нет на месте. Она решила не спать, чтобы, по крайней мере, выяснить, что случилось. Но и в четыре Ева не вернулась. Эмбер наблюдала, как цифровые часы показали половину пятого… потом пять…
Наверное, около шести она задремала, потому что очнулась оттого, что кто-то ее будил. Ева. У нее заледенели руки, и она только что вошла. На ней была все та же одежда, что вчера вечером, волосы разлохматились, тушь потекла, но она самодовольно скалилась. Эмбер покосилась на часы: семь двадцать восемь.
– Где тебя носило? – прошипела она. – Накличешь беду на свою голову.
Ева откинула волосы назад. Жест не получился таким эффектным, как обычно, – ранним сырым утром влажные волосы замерзли.
Но она ничуть не волновалась.
– Ни фига. Меня никто не видел. Да если и видел, дело того стоило. Такой ночи у меня еще не было!
