Доедать не обязательно полностью

«Я сдалась. Я просила: «Господи… пожалуйста… Убери… Это слишком! Мне это не вынести!» И тогда из толпы танцующих отделился мужской силуэт и подошёл ко мне. Я узнала Шамана. Он положил мне на голову ладонь – жаркую, притягательную, – подержал её, и гадкая тварь чернявой жижей приникла к ней, просочилась и, грязно окрасив воздух, улетучилась вверх. После этого, как ни в чём не бывало, Шаман ушёл, и я услышала, как он снова камлает в бубен.

Слёзы высохли, и мне стало изумительно хорошо».

Джембе и бубен гремят, неистово сотрясая воздух. Люди вокруг танцуют, – прыгают, машут руками. Неподалёку Ириска, закатив глаза, гладит себя по бёдрам.

Соня приближается к ней, трогает, чувственно обнимает за плечи, и их пышные волосы, рассыпавшись по плечам, накрывают обеих единым облаком. Они сплетаются пальцами и качаются, и кружатся вместе, ведя спонтанный и немой диалог, соприкасаясь руками и животами, отвечая поддержкой и синхронно сползая на пол. Так Соня делится своей ревностью и болью покинутой женщины, избавляясь от тяжести вынужденного молчания и вранья, – танцуя своё одиночество, излучая нежность и воплощаясь в итоге в нежность.

И потом, распластавшись опять на ковре, она звонко поёт, – чистая песня, словно звук от тибетской чаши льётся горным ручьём, – и сама не может ни поверить в то, что это поёт она, ни остановить это чудо.

…На реке из-под сумрачной пелены, затянувшей небо, вырывается предзакатное солнце, и ослепительный луч пронзает пространство так, что все окрестности на минуту окунаются в алый. Дракон громогласно рычит, и из его раззявленной пасти извергается пламя.

Девчонки стекаются в центр зала, и Ириска тянет Соню за руку:

– Идём! Сейчас будет здорово!

Они попадают в круг, где горит «костёр»: оранжевые лоскутки подсвечены изнутри и трепыхаются от встроенного мини-вентилятора, но им видится живой, настоящий огонь.

Под грохот бубна и барабанов мужчины окружают девчонок, синхронно топают, громко дышат, кричат: «Хар!» Нервы под кожей обнажаются и звенят, словно струны. Пространство пульсирует – вдох, выдох, – и тело покрывается щекоткой, купаясь в этой воинствующей заботе. Всё внутри оживает. Вибрация от кончиков пальцев передаётся в самое сердце, и оно открывается на отпускание, излучая солнечный свет. Девчонки качаются, кружатся, кто-то поёт, и все сливаются в единое целое, как небо и море, как это бывает, когда солнце идёт к закату, и всё вокруг наполняется серебристо-сиреневой дымкой, а линия горизонта растворяется во тьме наступающей ночи.

Соня утекает телом в изгибы, рисует спирали, крутит восьмёрки, и в этом ритуальном движении, увлекающем за собой, исчезает подавленность, а внутри огромным бутоном пробивается мощь, готовая распуститься в изумительный белый цветок.

Таинственное движение бёдрами. Её куда-то ведёт. Руки тянутся вверх, словно притянутые верёвкой. Воздух густеет, пропитывается жаждой и изнеможением, желанием слиться, дать и вобрать, и снова дать и вобрать, и продолжать, – продолжать делиться с кем-нибудь, словно два сообщающихся сосуда. Отдаться. Раствориться. Стать чистейшим проводником.

Её лицо укрыто кольцами вьющихся волос, тело маленькой лодочкой плывёт мимо рук и тел, уходя от случайных прикосновений. Барабаны воют, расширяясь звучанием вширь и вглубь, ускоряя темп и разжигая жгучую страсть: под ногами извиваются, сливаясь попарно, люди – двигаются синхронно, оргазмически стонут.

Мужичок лупасит по джембе, закатив глаза так, что сверкают белки, и уже непонятно кто управляет кем. Кажется, сам барабан заставляет его стучать, – руки отскакивают, безостановочно танцуют поверх. Соня подставляет ладонь под отверстие снизу – туда, где гулко пульсирует, бьётся толчками спрессованный воздух.

«Воздух. Он невидим, но двигает звуки. Звуки невидимы, но это и есть музыка. Мысли невидимы, но они сотворяют реальность. Слова невидимы, но они могут сделать больно. Энергия…»

Энергия рвётся из груди, грозится взорвать, разметать, распустить на нитки, куски и ошмётки.