Люди обнажаются, один за другим стаскивая с себя штаны и тряпки, кидая их к стенам. У костра гологрудыми нимфами скачут девчонки, – одна, закатив глаза, гладит себе соски. Соня бежит туда, но кто-то крепко хватает её за плечо и разворачивает к себе. Полностью голый парень, с эрекцией ого-го!
– Красный! – взвизгивает Соня и, опомнившись: – Больно!
Стиснув ещё сильнее, парень прижимается к ней, и Соня, с трудом отбрыкавшись, бросается к стенке, прочь. Барабаны рубят пространство ритмом. Хаос растёт, толпа беснуется. Люди отовсюду кричат, жмутся друг к другу, лежат под ногами, елозят, стонут.
– Ладно, – решительно отдувается Соня. – А ну ещё!
Вот мужская спина блестит в темноте. Соня приближается ближе… Ближе… Вот он почувствовал – замер, как вкопанный. Она вытягивает руки и шагает, просунув их по бокам.
Дальше случается мерзкое: он хватает её за запястья и дёргает так, что она влепляется в его ледяную и скользкую спину.
– Пусти!
Ничуть не бывало! Она дёргается, но он зажимает её пальцы между своими и суёт их себе в трусы.
– Сто-о-оп! – Соня трепыхается, как в капкане.
Парень лапает её между ног. Соня, издав отчаянный вопль, отпрыгивает и убегает. Запирается в туалете. Долго, скривившись, мылит руки до самых плеч и смывает пену горячей водой, которую еле терпит. Потом лицо – тщательно, много раз. Выходит наружу.
Музыка стихает, включается свет, и все опускаются на пол – кто где. Соня продолжает ходить. Мокрые волосы закрывают лицо, и она копошится в них пальцами. Идёт на цыпочках, по чуть-чуть, словно в замедленной съёмке.
Кто-то трогает её за ногу. Глор?
Нет, рука. Мягко гладит – раз, два, – и медленно поднимается до колена. Этот некто так нежен и ненавязчив, что Соня застывает на месте. Секунда. Две. Ну?
Таинственный некто вскакивает, обнимает сзади, – пальцы бодро скользят под парео, ложатся на грудь. Соня резко отпрянывает. Он перехватывает за талию. Просто держит.
«Этот слышит. Уже хорошо».
Они стоят посреди зала, яркого света и кучи лежащих людей, и этот, сзади, дышит так чутко, как будто крадёт алмазы. Сквозь тонкую ткань ощущается его твёрдое желание обладать, и ещё там внизу набедренная повязка, украшенная монетками, мягкими шкурками и чем-то ещё. Шаман? Соня запрокидывает руку и трогает его мягкую, точно шёлк, шевелюру густых волос. Его пальцы скользят по её губам – едва-едва, ускользая, – и она целует их в этом движении. Напряжение поднимается вулканической лавой, стучится в макушку, пульсируя острой болью, и голову распирает, как перезрелый арбуз.
– Забери-и-и, – тоненько тянет Соня.
Шаман дышит ей в шею, нежно придерживая за талию, – руки его подрагивают, окружают крепким кольцом. Соня танцует на цыпочках, стонет и проваливается в мягкость его живота спиной.
– Прихо-о-одим в себя-я-я… Возвраща-а-аемся, – говорит тот весёлый, что все танцы стучал на джембе.
Соня жадно вцепляется в руку Шамана пальцами.
Выдох! Соня отстраняется, садится на пол и, сжавшись, роняет голову на колени, – так и сидит, пока снаружи галдят, обсуждая танцы. Ириска подсаживается сбоку. Толкает её в плечо.
– Он смотрит, – говорит она заговорщически.
– Пусть.
Они шепчутся о своём.
…Мир погружается в синюю ночь. Светящийся алым дракон, сделав прощальный круг над блестящей от лунного света рекой, приземляется на берегу, складывает крылья и, ловко протиснувшись в чёрный проём, исчезает в пещере.