– Кошка… – Шаман держит её, облепленную парео, так крепко и бережно, будто хрустальную вазу. – Уже уходишь?
– Я… Да… – мямлит Соня. С волос тренькают бусинки-капли.
– Может, вместе пойдём? Подождёшь?
– Пусти, – шепчет она чуть слышно.
Он тотчас отпускает её – так быстро, что даже внезапно.
Криво, косо Соня влезает в колготки и платье. Она молчит.
– Можно я провожу тебя? – Шаман смотрит так страждуще, словно от её решения зависит целая жизнь. И даже две жизни.
– Хорошо, – кивает она. – Хорошо.
– Ты где живёшь? – спрашивает Шаман у Сони, когда они выходят на улицу. Там сыпет снежок – колкая крупка серебрится волшебными искрами.
– В общаге, – отвечает она.
– Эта рухлядь ещё жива? – вскидывает брови Шаман.
– Ага, – понуро кивает Соня.
Он достаёт из-за пазухи фляжку – потёртую, гравированную переплетением линий, образующих вензеля, – и, открутив тугую крышку, протягивает Соне:
– Держи, а то ветер стылый. Простынешь ещё. Пропотели.
Соня нюхает горлышко фляжки, и в нос ударяет крепкий дух алкоголя. Она делает маленький глоток, и по венам разливается жар. Отдаёт обратно. Шаман отхлёбывает, потом прикладывается ещё дважды, и через десяток минут так пьянеет, что становится разговорчивым.
– А знаешь, что? – азартно говорит он. – Я хочу тебя накормить. Пошли ко мне! Я умею готовить, честно! Я тебе за домашку должен!
– Да ничего ты не должен, – отмахивается Соня. – Я сама трояки получала. Забыл?
– Не наговаривай. И четвёрки были! – Шаман громко икает. – А пещеры ты любишь? Такого спелеолога, как я, тебе на всём Юго-Западе днём с огнём не найти! Соглашайся, Кошка! У нас есть борщ и плов. Ты такое ешь?
Соня вспыхивает улыбкой, вздрогнув от слова «нас». Молча кивает – интенсивно, закусив до боли губу.
– Ура, – сам себе восклицает Шаман, будто одержав победу в тяжёлой битве. – Только я на минутку к матушке заскочу. Она рядом живёт. Слава богу, ходить начала.
– Ходить?
Он недолго молчит, а затем задумчиво повествует, с трудом ворочая языком.
– Врач сказала, что тромб оторвался. Инсульт. Слава Богу, неглубокий, сознание лишь задел, но левая сторона вся… И органы… – он тяжело вздыхает. – У неё нет никого. Только я, понимаешь?
– Да, понимаю. Да.
– Мне пить нельзя, – морщится Шаман. – Меры не знаю. Это я для храбрости. Прости. Я ведь… Сонь… Я же тебя…
Он притормаживает, топчется и хочет было продолжить, но Соня перебивает его:
– Так что про маму?
Шаман закрывает рот, опускает взгляд.
– Я тебе дома дорасскажу, хорошо? – он поправляет на плече ремень от бубна, вытаскивает фляжку, но, побулькав, суёт её обратно за пазуху.
Остаток пути шагает молча.
Вереницы высоток сменяются пятиэтажками, улицы становятся шире. На самой окраине Шаман указывает рукой на стоящее в отдалении кирпичное здание:
– Ну вот и пришли.
Они заходят в крайний подъезд, Шаман запускает Соню в квартиру, ставит бубен и, вымолвив «Располагайся, я скоро», исчезает за дверью.
В доме уютно и чисто; пахнет мятно-орехово, с нотками цитруса65. На стене мигает голубыми огоньками гирлянда, обрамляющая несколько фотографий в рамках. Соня подходит ближе. Это изображения разных пещер.
Первая же картинка – расщелина, рядом с которой на камнях растут колокольчики редкой заржицы – словно зовёт в подземное путешествие, и Соня окунается туда с головой, попадая в зал с глинистым полом. Вот подземное озеро. Причудливые фигуры, похожие на подземных чудищ. Отвесные стены, сходящиеся в купол, задрапированные карстовыми натёками и ковром из слепившихся белых шариков. Обвалившиеся громады глыб. Своды, испещрённые тектоническими трещинами, с жерлами карстовых колодцев, сквозь которые внутрь проникает свет. Висящие куколками летучие мыши. Волны застывшей горной породы покрыты молочным налётом. Сталактитовые водопады. Лепестки гигантских каменных роз. Сталагмитовый лес – исполинский, с многоярусными конструкциями. А следующие несколько фотографий – наскальные изображения! Реалистичные бизоны, лошади, кабаны, – все объёмные, динамично бегут куда-то!