В поношенной одежде, доставшейся в больнице – что нашли, то и дали, – Соня похожа на пугало: из-под бордового балахона колоколом торчит белая юбка, тапочки стоптаны, а розовые гольфы, доставшиеся ей от той девушки, что пела под одеялом, поочерёдно сползают. Однажды днём обнаружилось, что та лежит и молчит. Оказалось, что умерла. После смерти она улыбалась.
Люди шарахаются от Сони, хихикают, отдельные пялятся. В их глазах есть страх перед её безумием, вынуждающий чувствовать себя неизлечимо больным изгоем. Торопливым шагом она идёт прямиком к реке и там отыскивает пещеру, вход в которую густо зарос бурьяном. Внутри – темнота, запустение и прохлада. И никого. Соня щупает стены, ныряет руками в сырой песок. Ни зги не видно. Нет ни цепи, ни ошейника, снятого ею когда-то. Она долго сидит в тишине, нарушаемой стуком сердца, редкими бульками капель да писком летучих мышей, висящих под потолком.
– Получается, я всё придумала. И Виду, и Глор… Как же так?
Глор пропала с первых же дней, и Виды вот тоже нет, – одно бессилие и всепоглощающее желание спать.
Соня идёт к общаге, к подъезду подходит затемно. Она опускается на ступеньки крыльца и утыкается в колени лицом.
По разорванным облачным клочьям зловеще плывёт луна, то окунаясь в чернявую глубь, то выныривая обратно. Холодный туман обволакивает, обнимает. Слышится говор и шорканье ног. Пиликает домофон. Громыхает железная дверь.
Люди идут домой. Люди включают свет и прячут его ото всех за плотные шторы. Они будут готовить свой ужин, шутить и рассказывать, как прошёл день. Будут делать с детьми уроки и гладить кота. Лягут спать, он обнимет её со спины.
А эти тапки натёрли ей ноги, и юбка пахнет лежалым бельём.
Соня заходит в подъезд и отыскивает у чердачной двери спрятанные ключи. В унылой комнате – слава богу, нетронутой, разве что ворох квитанций скопился под дверью! – она запирается, без воды проглатывает таблетки и плашмя, не раздеваясь, валится на кровать.
Врач говорила, что пропускать приёма нельзя.
Лекарства вырывают из жизни недели, заменяя их сном. Ночью Соня зовёт Глор, просыпается на мокрой от слёз подушке, целыми днями таращится в стену. И однажды утром случается странное, – проснувшись, она открывает глаза и обнаруживает перед носом дохлую мышь. Её переднюю часть.
– Глор? Глор!
Соня вскакивает, озирается по сторонам. Вокруг никого.
Она кидается к окну, распахивает его, и тёплый воздух врывается в комнату, – пахнет спиленными деревьями и мокрой землёй. Скривившись, двумя пальцами Соня берёт мышиный трупик, – шёрстка мягкая, точно бархат, – и вышвыривает в окно. Снизу звучат ругательства. Соня сконфуженно ойкает. Гольфы съезжают гармошками, и она стаскивает их, а затем полностью переодевается. Выбрасывает в мусорку всё больничное.
Во дворе царит душный август, вышагивают по газонам голуби, сердитый дворник метёт асфальт, поглядывая на дом.
Соня идёт к железке: мимо церкви, бухих бомжей и цыганок с кучей черномазых детей, мимо серой травы на обочинах и людских разговоров по сторонам, мимо светофоров и магазинов. Женщина ведёт за руку девочку, и Соня огибает их, обгоняя. В тени лежит лопоухий пёс с огрызком верёвки на шее и, вывалив язык, провожает её долгим взглядом.
Точно у границы миров, Соня тормозит у поребрика.
– Глор! – кричит она по сторонам. – Глория! Где ты?
По дороге несутся машины.
Воздух раскаляется добела, в голове раздаётся звон, издалека слышен топот цокающих копыт. Асфальт на дороге покрывается сеткой трещин и разом проваливается вниз, образуя пропасть. Оттуда идёт туман: клубится, тяжёлой дымкой выползает наружу, окутывает лодыжки.
– Глор! – надрывно зовёт Соня и делает шаг в пропасть.
Дальше всё случается разом: собака с утробным воем кидается за невесть откуда взявшейся кошкой, которая выскакивает из-под Сониных ног прямо под колёса летящей машины.
Слышится визг тормозов.
Женщина вскрикивает.
Машина несильно сбивает Соню, – она плашмя заваливается на капот и скатывается на дорогу. Кошка же, проскакав на другую сторону улицы, ныряет в подвальное окно, – наглухо заколоченное, на минутчку! – и собака, не догнав её, тыкается туда мордой, скребёт когтями фанеру и доски, разочарованно воет.
– Да ёпамать, а! – из-за руля выскакивает лысый мужик. – Жить надоело?
– Глор! – озирается Соня с земли, морщась и потирая локоть.
Водитель, отдуваясь, присаживается рядом:
– Если бы не собака… Фух… Вы куда под колёса-то, дамочка? Где болит? Локоть?
Он весь в чёрном, в пирсинге и с портупеей на широкой груди, – да это же Даймон!
– Здрасти, – говорит ему Соня.
К ним воинствующе подбегает женщина, тянет семенящую девочку за собой.
– Я свидетель! – восклицает она. – Он превысил!
– Э-э-э… Да, – сознаётся Даймон, виновато понурив голову.
– Всё нормально, всё в порядке со мной, – отвечает ей Соня. – Вы видели кошку? Чёрную кошку!
– Собака выскочила, – говорит Даймон, показывая рукой на пса. – Вон она.
– Кошку? – женщина пристально всматривается в Соню. – Да у Вас шок сейчас! Сотрясение мозга! Вам в больницу надо!
Та поднимается:
– Ничего мне не надо. Спасибо.
– Ну как знаете!