Доедать не обязательно полностью

От парео пахнет орехово-мятно, с нотками цитруса, будто каким-то экзотическим маслом.

И где-то на середине озера снова плещется крупная рыба…

«Сосновая шишка вмещает в себя Вселенную. Она содержит формулу мира и генетический материал, способный родить сосну. Но не точно такую, с которой она упала. Чуть другую. Потому что изменчивость – это и есть движение, без которого жизнь невозможна. У этой шишки надломился отросток, – так она стукнулась при падении, – и на ней полно нарисованных глазок! Значит глаза и рисунок на шишке были созданы по одинаковым чертежам!

Синие подкожные жилки, вены. Там есть перемычка между двумя сосудами. И на правой и левой руках вены идут ассиметрично!

…Не могу вспомнить, откуда у меня эта красно-чёрная плётка? И парео. Откуда они? Разве я их покупала?

…Вот я тупая! Этот чудной Жора – видимо тот чувак, в квартире которого я жила! Неудобно как получилось. Пустили пожить, называется. Надо бы извиниться.

…Что за Шаман и танцы? И этот красивый гранёный камень, от которого сердце щемит.

Эти провалы в памяти меня убивают».

Она захлопывает дневник – обложка у новой тетради кроваво-красного цвета.

Ночью ветер, точно глупый щенок, треплет тент; сверху падают ветки, – палатка скрипит, дёргает колышки, но продолжает стоять. Соня просыпается от канонады грома. Со всех сторон полыхают вспышки, шумят деревья, – снова идёт дождь. Она раздевается донага и выбегает наружу.

«Там всё было просто: молния коротко стреляла за лесом, вместо ливня на голову падали одиночные капли. Я подставилась им, ощущая себя живой, – живой в той же мере, как от пореза кожи. Упоительно пахло вереском, мокрыми камнями, сырой землёй. Я танцевала до заледенения. И счастье сразу же стало конкретным, уместившись в шерстяные носки, спальник и тёплый, сухой балахон».

…Солнце встаёт дважды: из-за горизонта в пять, а затем из-за кучерявых туч – для тех, кто любит поспать подольше. Соня пропускает оба восхода, окончательно проснувшись к обеду и то лишь от звука сирен, – несколько машин проносятся по шоссе, идущему неподалёку.

Весь берег озера, – как Гриша и говорил, – раскурочен, деревья поломаны. Глубокие борозды, размытые водой, исчерчивают морщинами пляж. Несколько часов провалявшись у озера, Соня возвращается в лагерь и подходит к костру, где сидят остальные ребята и орудует кухней Гриша.

– О, спящая красавица, – произносит по-доброму он.

– Здрасти, – здоровается со всеми Соня, отмечая, как Ирискин Жора неотрывно пялится на неё.

Она наливает себе из котелка остатки ароматного кофе, и Гриша одобрительно хмыкает, придвигает ей сахар. Соня делает маленький глоток, закатывает глаза:

– М-м-м, ну и букет! Бергамот, шоколадный ликёр, абрикос и жасмин… Эфиопский Ненсебо, да?

– Смотрю, разбираешься, – отвечает Гриша, удовлетворённо хмыкнув.

– Grazie76, – приседает она в неловком реверансе.

– Ребят, а что за сирены были, никто не в курсе? – спрашивает Ириска. – Гляньте в новостях! У кого телефон под рукой?

– Ну, давайте глянем, – Гриша ныряет в задний карман потёртых джинсов, испачканных грязно-бордовым неизвестно чем и, с матерком потыкав в телефон, присвистывает: – Что за жизнь пошла… Не смерч, так пожар!

– Что-что? – переспрашивает Соня.

– Да вон в новостях пришло: общага горела.

Соня так дёргается, что кофе выплёскивается на землю.

– Как… горела…

– Вот, зацените, – охотно делится Гриша уже для всех.

На видео, снятом нетвёрдой рукой, на верхнем этаже общаги – из Зойкиного окна! – плюётся, лютует пламя. Выгорают остатки рамы, сыплются искры, молочный дым валит клубами, сочится тонкими струйками из соседних квартир. Слышатся крики «Пожа-а-ар! Помогите!», и из подъезда, истеря, бегут и бегут люди, – тут же падают, и другие их давят, застревают в проёме двери.