Соня вяло взмахивает рукой, но тщетно, – Ириска неотрывно глядит на мужчину. Тот берёт её за кольцо на чокере и притягивает к себе так, что та встаёт на цыпочки. Её подсвеченные солнцем волосы горят червонным золотом, курчавятся от влажности, и сама она так неуловимо привлекательна, что невольно вынуждает собой любоваться. Всё её существо излучает щенячий восторг, глаза блестят, и незнакомец так нежно целует её в уголок улыбки, что Соня смущённо отводит взгляд.
Подойдя ближе и заметив подругу, Ириска неистово верещит:
– О-о-о! Приве-е-ет! Ошалеть, причесон! Отвал башки! А-а-а! – она решительно поднимает неподвижную Соню с пенька, разглядывая, точно редкий музейный экспонат. – Сто лет в обед!
Мужчина выглядит обескураженным.
– А мы вот только приехали, в дождь… Припозднились. Ой, а что сейчас покажу! – и Ириска, сверкая пятками, улетает к себе в палатку.
– Привет, – глухо говорит мужчина, шагая к Соне.
Она поднимает глаза, всматривается в лицо незнакомца и здоровается в ответ, чуть было не ляпнув: «Жора». Подбирает с земли сосновую шишку, с интересом крутит её, разглядывает.
– Леди, Вы что, не узнаёте меня? – его низкий голос многогранен и бархатист.
Мужчину с таким голосом она бы точно запомнила, но память не даёт ей ни малейшей зацепки, ни единой. Ещё и выражается так витиевато: «леди».
– Нет, – кривится сконфуженно Соня. – Вы обознались.
Мужчина наклоняется так, что на радужке кофейных глаз становятся различимы крапинки:
– Соня, давайте поговорим.
«Хм-м-м… Знает моё имя, – она морщит мучительно лоб. – Такой запах знакомый… как будто мёд или что-то ещё… Пахнет, как Ангелика».
Сосновая шишка настоятельно требует изучения.
– Нет, мы определённо не встречались с Вами, разве что в прошлой жизни, – неловко шутит Соня и отворачивается, чтобы сесть на пенёк.
– Погодите! – он вцепляется ей в плечо.
Она освобождается от крепкой хватки и отвечает резко:
– Я Вас не знаю. Стоп!
– Сонь? – Даймон, неторопливо приблизившись, протягивает ей два стаканчика – стеклянный и бумажный. – Глинтвейн? Выбирай, – и он, аккуратно смерив взглядом странного «Жору», оттесняет его плечом.
Тот, часто моргая, пятится. Уже молча уходит к костру.
– Спасибо, – благодарит Соня то ли за кофе, то ли за избавление от навязчивого незнакомца и, потирая плечо, торопливо берёт стаканчик, бумажный.
– Всё в порядке? – интересуется Даймон.
– Да, да, – говорит она и добавляет: – Флоггер свой забери.
– Сонь, ты что, это же твой, – Даймон приобнимает её.
– Мой?
– Я думал, что один такой забывчивый. Давай, твоё здоровье! – и он чокается с ней.
Гриша стругает очередную палочку, в пару движений укорачивая её на треть. Говорит:
– А видали, какой ураган прошёл? Берег весь – в мясо! Смерч целый! Лодку опять унесло… – и с присвистом: – Молния в воду – хер-р-рак! Чуть не убила!
За лодкой ему пришлось плавать. Матерился на всю округу.
Наконец, из палатки с улыбкой на поллица прилетает Ириска.
– Сонь, смотри! – она отыскивает на телефоне видео, где в открытом море резвятся дельфины. – Ты знала, что они дышат осознанно? – и, захлёбываясь от радости: – Правда, круто?
Они плывут впереди бегущей яхты, – плавники и серые спины ярко блестят на солнце. На фоне качки, свистящего ветра и скрипа канатов слышится итальянская речь: «Sei! Sette! Otto!75» – видимо, считают сколько их там.
Соня утыкается в бордовую глубь глинтвейна, реагирует вяло:
– Да… Круто…
– Слушай, я тебя совсем потеряла, – Ириска приседает на корточки коленками в мох, и тараторит, тараторит: – И тебя ещё очень Шаман искал. Он едет весной в экспедицию, изучать какую-то заповедную пещеру, типа морского грота. Вот, хотел тебя позвать, там же разрешения нужны, и он…
– Кто?
– Ну, Шаман! Помнишь, на танцах? Вы ещё в школе…
– Нет, не помню такого, – Соня пожимает плечом, крутит шишку в руке. – Шаман?
– Но как же… Подожди… Он просил передать тебе… – Ириска достаёт из кармана кошелёк, открывает потайную молнию и, нетерпеливо морщась, елозит там пальцем. – Я таскаю, таскаю… Нашли себе курьера… А, вот! – она выуживает на свет рубиновое сердечко. – Держи.
– Это мне?
– Ну не мне же. Да, от Шамана, сколько раз повторять? Сказал – увидишь её, отдай, она всё поймёт, – и Ириска с усилием вкладывает красивый гранёный камешек Соне в ладонь.
– Чего пойму-то? – Соня разглядывает его с крайним недоумением на лице. – Это кто такой-то, Шаман этот?
– Сонь, ты как вообще? – Ириска оторопело моргает, уставившись на подругу. – У тебя всё хорошо?
– Да, нормально, – та наполовину опустошает стакан и, стиснув шишку с камнем в кулаке, зыркает на странного «Жору». Тот отвечает таким плотным, чугунным взглядом, что становится не по себе: – Тебя там заждались, похоже.
Ириска хлопает глазами с нарощенными ресницами.
– Вот ведь… – и осекается.
Она уходит к своему ухажёру и садится в его ногах, на землю.
Глинтвейн разливается по крови пылающим жаром. Стреляет искрами пламя, – разгораются сырые поленья.
На лагерь опускаются лиловые сумерки, и озеро полыхает закатным огнём. Освещая занавес из облаков, потихоньку уходит за кромку леса солнце – ровный апельсиновый диск.