Соня приоткрывает глаза и обнаруживает лежащую баранкой чёрную кошку – судя по волосатой спине. Кошка громко мурлычет, сродни трактору на холостом ходу. Её хвост самозабвенно дирижирует, добавляя происходящему идиотского антуражу. Соня лежит неподвижно, боясь спугнуть столь творческую галлюцинацию: не булыжник – уже и ладно.
Мурчание сменяется знакомой мелодией, напеваемой женским голосом с точным попаданием в ноты.
«Canzonetta Andante», – вспоминает название Соня.
– Да, детка, – прерывается кошка, не поворачивая головы. – Музыка исцеляет, – и она выводит руланды дальше – чистейшим, чудеснейшим образом, с чувственными переливами.
«Ты читаешь мысли, да?» – успевает риторически подумать Соня прежде, чем снова провалиться в небытие.
Когда она возвращается, кошки нет.
Рядом сидит мужчина – дует на плоскую чашку с отваром из мяты и чабреца. На полу в миске замочено полотенце. На подушке лежат таблетки. Два раза в день. Три раза в день. Приём по часам.
Его забота логична и последовательна, без эмоций или сентиментальности, – только конкретные действия, будто Соня – это любимая вещь, которая вот сломалась.
Под конец недели начинается рыхлый кашель.
– Го27 на кухню, – зовёт мужчина.
Он подбирается руками под невесомое Сонино тело и переносит его с одеялами на диван.
– Сейчас подогрею кирпич.
Кирпич… Чего только нет в этом доме!
Мужчина включает духовку, садится подле Сони, и она, ухватив его за руку, вжимается в шероховатую ладонь пунцовой щекой. От пальцев пахнет то ли молочным щенком, то ли нугой, а в воздухе – баней, и вениками, и нагретым ракушечным пляжем. Целая минута блаженства – пока таймер мерно жужжит и тикает – выпадает Соне для дегустации.
Дзынь! Время вышло. Мужчина отнимает руку, идёт к духовке, берёт щипцы. Кирпич перемещается в центр расстеленного на полу одеяла. Закутанный, пышущий жаром кулёк перетекает к Соне, и она сворачивается вокруг него гусеничкой. Мужчина ложится сзади, приобнимает, и ей сразу становится так уютно, будто бы это и не диван вовсе, а деревенская печка в доме. Изредка постукивая, остывает духовка. И дышится так легко, и пылинки висят в белом от солнечных лучиков свете, и маленькой девочке Соне так хочется верить в то, что это продлится вечно, и что счастье – это просто тёплый кирпич и Бог, обнимающий её со спины.
Соня с полотенцем на шее неспешно топает к морю. Она минует скамейки, занятые отдыхающими, и останавливается возле приземистого дерева с чешуйчатой, красной корой и поникшими, шипастыми ветками, густо покрытыми ланцетовидными листьями.
– Дочуш, персиков не надо? – простодушно обращается к ней сгорбленная старушка в изумрудно-зелёном платье, поверх которого надет белый передник.
Голос кажется очень знакомым.
В тени ветвей, на табуретке, застеленной вафельным полотенцем с вышитыми понизу красными драконами разложены неприметные местные персики – разнокалиберные, мятые, отдельные с дырочками от червяков, – всего около десятка. На загорелом лице бабушки просвечивают выцветшие узоры – татуировки. Глиняные бусы свисают до пояса, на руках браслеты – множество, разных. Голова повязана платком. И взгляд такой проницательный, и едва заметная улыбка… Будто хочет сказать что-то важное, да не знает, какими словами. Будто и не персики продаёт, а глубинные знания какие-то. Где же они встречались?
Соня неспешно подходит, берёт бархатный персик и подносит его к лицу, – тот упоительно пахнет летом.
– Попробуй! – произносит бабушка, вытаскивая из кармана передника маленький ножик и собираясь отрезать от персика дольку.
– Не надо. Я так возьму, – говорит Соня. – Видно же, что вкусные. Все и возьму, – и она с улыбкой вытаскивает деньги.
Скрюченными от артрита руками с извилистыми, похожими на червяков венами и узловатыми суставами пальцев бабушка неторопливо выуживает всё из того же кармана маленький пакетик и старательно укладывает туда плоды. Протягивает Соне:
– Кушай на здоровье! Не надо денег.
– Как это: не надо?
– Тебе они самой пригодятся. Есть вещи, которые не требуют выкупа, – отвечает бабушка. – Например, свобода.
– Спасибо, но… – Соня забирает пакет и, случайно коснувшись её руки, вздрагивает.
Бабушка неторопливо собирается – берёт палку, прислонённую к дереву, снимает с табурета полотенце. Набалдашник у палки особенный – в виде оскаленной морды дракона.
Соня погружает лицо в пакет: это те самые персики, которые падают с ветки, стоит только дотронуться. Мягкие, они не подлежат транспортировке – только садись и ешь их. И лучше с видом на море. Она разворачивается, чтобы уже пойти, но не успевает сделать и шагу, как слышит:
– Море – оно исцеляет.
Соня порывисто оборачивается, – бабушка подхватывает свободной рукой табурет, и под ним обнаруживается маленькая белая собачка с чёрными пятнами – сонная от летнего зноя. Это же та самая парочка! Тогда, у магазина! И балахон! И персики! Соня зажмуривается, открывает глаза и… не видит под деревом никого.
Солнце печёт в затылок. Она стоит и только моргает, моргает.