Он переворачивает её, входит сзади, и она, подложив под себя ладонь, ощущает его толчки, – всхлипывает, втискивается в порванную подушку носом, ноет. Удовольствие кажется вечным, и она всё кричит и кричит, а он продолжает и продолжает.
Волны грохочут, пенятся верхушки гребней, пузырится плотная вода. Наигравшись, море выносит её обмякшее тело на песчаный берег и оставляет. Но спустя лишь минуту Соня лениво открывает глаза и шепчет:
– Прости.
– За что? – безучастно спрашивает мужчина, оторвавшись от созерцания потолка.
– Я… хочу тебя снова, – она перекатывается на спину и впервые за несколько дней принимается заливисто хохотать.
Щекотный, колокольчатый смех перерастает в больные всхлипы, и в этом припадке она никак не может остановиться, заражаясь от собственных, издаваемый ею звуков. Дикий хохот длится пугающе долго, и мужчина заметно напрягается. Он так серьёзен и озабочен на этом её истерическом фоне, что она смеётся ещё громче, ещё ненормальнее, захлёбываясь и тонко хрюкая, когда в лёгких кончается воздух. Три секунды одышки – и снова следует всхлип, и новый приступ, сгибающий её пополам, – она катается по матрасу, выпуская наружу остатки дебильных звуков. Мужчина ждёт.
Наконец Соня выдыхается и, исчерпавшись, глохнет.
– Поцелуешь? – ластится она к нему.
Он настороженно уворачивается, и она злится. Весёлость перерождается в нечто иное, жадное. С ловкостью хищника она бросается на него и обнимает – руками и ногами.
– Прекратите, – он расцепляет её пальцы, отодвигается.
Откинувшись на подушки, Соня вжимает кулаки в мокрый от пота живот, пытаясь угомонить щекотливую истому, которая живо пульсирует там, внутри.
Неведомая сила расширяется душным облаком. Тело колотит. Кожа нестерпимо зудит, и Соня скребёт себя, ёжась так, что острые лопатки гуляют ходуном, точно поршни. Желание обладать… Желание убивать…
– Иди ко мне, мой мальчик, мой малыш-ш-ш.
Стиснув до скрипа зубы, она приподнимается на руках… глядя в упор, исподлобья… с желанием укротить и присвоить, удовлетворить свою похоть, заполнить свой бездонный дырявый сосуд.
Стальные глаза чернеют, круглые зрачки сужаются до иголок, пухлые губы, обрамляющие полуоткрытый рот, дрожат. Шаг… Мужчина отодвигается, кутаясь в одеяло. Шаг…
– Ты мой, – сухое шипение раздаётся из осипшего горла.
– Леди?
Шаг… Мужчина задевает напольную лампу, и та чуть не падает. Шаг… и он спиной упирается в угол.
– Мне нужна твоя кровь, твоя плоть… весь ты, – голос у Сони потрескивает, и желваки играют на скулах распухающего лица.
Спина бугрится, покрывается краснеющей чешуёй; длинными гребнями вдоль хребта проступают отростки позвонков. Тонкие руки трансформируются в мускулистые лапы, лицо обращается в широченную морду ящера, изо рта которого, растянутого в плотоядной улыбке, выплёвывается и забирается обратно влажный, раздвоенный на конце лиловый язык. Глаза горят янтарём, зрачки то сжимаются до узких полосок, то расширяются, играясь и примеряясь к жертве, чтобы употребить её смачно, деликатесно.
– О, ч-ч-чёрт, – взвизгивает мужчина, продолжая таращиться на возникшее перед ним чудовище.
На её только что бледной, тощей спине сквозь кольчугу из чешуи пробиваются перепончатые крылья с крючьями на концах. Они разворачиваются, словно огненно-красные паруса на двухмачтовой шхуне, и тотчас же компактно укладываются ровными треугольниками. Позади появляется мощный, гребенчатый, но крайне подвижный хвост. Тонкие ноги обращаются в когтистые лапы, несущие туловище Дракона.
– Красный! – едва ворочая языком, произносит мужчина – волосы на его затылке стоят дыбом, ладони становятся липкими. И в голос: – КРАСНЫЙ!
– Да, мальчик мой. Красный, красный, – шипит Соня.
Именно он бликует на глянцевой чешуе, которая омерзительно шуршит при каждом шаге и этим вызывает неподдельный животный ужас. Паркет дрожит и, истерично моргая, дребезжит напольный светильник. Дракон заполняет собой пространство спальни, и его рычащая, безостановочная вибрация перерастает в рёв. Лампа падает, попадает под лапу, давится и гаснет. В полумраке комнаты вспыхивают флуоресцирующие глаза и тут же багровеют, наливаясь кровью.
«Впиться в глотку… Вцепиться в хрящи гортани, ломая их, откусывая хрустящую, сочную плоть и разрывая артерии. Кровь… Солёная кровь…»