Тётушка несколько секунд молчит, потом коротко всхлипывает и, схватившись за живот, заходится таким смехом, что её тело колыхается студнем. И сквозь слёзы сдавленно пищит, обращаясь к соседке:
– Как выскочит! Тележка – в хлам! Ключи – в воздух! А-а-аха-ха! Кошка! Негритянка!
И, уже не сдерживаясь, они хохочут на пару, хватая друг друга за руки и приседая в моменты наибольшей истерики, чем нервируют Грету ещё больше. Та ощупывает лоб и щёки:
– Она мне лицо расцарапала! Вот! И за волосы…
Но тётушка гогочет только громче, будто нет ничего забавнее, чем изодранное кошкой лицо. В конце концов она резко хватается за бок, охает, оседает на заправленную кровать и, прекратив смеяться, сквозь слёзы выдаёт:
– Ой всё, не могу больше… – смотрит на Грету. – Это на тебя от давления нашло, не иначе – вон туча-то какая прошла. И хоть бы дождь следом – так ведь нет! Мимо! Даже не окропило! Или химии надышалась. Давай, не дури, а то с работы турнут, не спросят, – она громко икает, пресекая в себе новый приступ смеха, и вместо этого сурово произносит, мотнув головой: – Кошка… Недаром мать твоя в дурке кончила, царствие ей небесное. Смотри, загремишь туда же…
…На следующий день Грета, дозаправившись остатками валерьянки, подходит к семнадцатому номеру. Целую минуту она стоит напротив двери, вцепившись пальцами в тележку и вслушиваясь в тишину. Заносит кулак. Стучится. Замирает. Открывает дверь, – благо на этот раз таблички нет, – и осторожно заходит внутрь.
Давление, ага. Туча. А лицо – оно само исцарапалось!
Она заглядывает в шкаф, в душевую и даже под кровать, – в комнате никого. Ни людей, ни животных. Может и правда, странная кошка ей примерещилась?
Грета смотрит в зеркало: глубокие царапины покрылись за ночь корочками и подсохли. Хорошо ещё, глаза остались целы. Может, у неё и правда, как у мамаши, съехала крыша? Та, конечно, пила ещё беспробудно, но по итогу-то всё равно кукухой поехала. Вдруг это гены?
Одиноко жужжит залётная муха. Грета на цыпочках подходит к тумбочке, открывает нижний ящик и, затаив дыхание, вытаскивает дневник в надежде прочесть там про странную кошку, – ящик оставляет открытым. Пятится задом, осторожно, будто на ежа, садится на кровать, и в этот момент в коридоре с грохотом распахивается дверь – бах!
Грета взвивается в воздух, но тревога оказывается ложной, – судя по беспечному смеху, это влюблённая парочка из ближайшего к выходу номера. Там Грета ещё не убиралась. Она замирает в тревожном ожидании.
Худой, как щепка парень обыскивает себя, перекладывая из руки в руку круглую жёлтую дыньку. Девушка – пухленькая, приземистая, – заигрывая, эротично гладит себя по изгибам тела, облизывает губы и заливисто смеётся:
– Дай-ка я помогу… – она ныряет в парню в карман и хохочет: – Смотри, у тебя в карманах песок! Не рановато-то посыпался? А в другом-то! ОГО! Кабачок?
Парень отскакивает, подбрасывает вверх и вручает ей дыньку:
– Держи.
С ловкостью фокусника он извлекает якобы из-за уха ключ и принимается суматошно ковыряться им в замке, справившись только с третьего раза.
«Опять натаскают грязи – выметай потом лопатой. Где они только песок нашли, на галечном пляже?»
– Чем будем резать дыню? – детским голоском спрашивает девушка, сделав губки уточкой.
– Твоим острым язычком! – парирует парень и подхватывает её на руки. Та взвизгивает, притворно кричит: «Пусти! Пусти!» и они исчезают в номере.
«Ещё и корок накидают… Придётся-таки прийти, убраться у них завтра. Ишь, радуются они. Жизни».
В коридоре ненадолго воцаряется покой. Затем слышится приглушённая возня, и девушка начинает ритмично вскрикивать, словно лаять, – и это уж точно никак не связано с дыней. Их кровать интенсивно скрипит, бьётся о стену.
– Дебилы, – бурчит Грета. – Здесь же акустика!
Она напряжённо садится, открывает дневник с конца и вчитывается в торопливые строчки.
На этом запись обрывается.
– Что ещё за Глория?
Грета морщит лоб, а затем листает до места, на котором закончила читать в прошлый раз.