Доказательства вины. Белая ночь полностью

— Четыре из тринадцати, — заметил я, сворачивая к дому. — Неплохо. Но для реальной работы маловато.

Она свирепо посмотрела на бусы и устало провела рукой по лбу.

— Вчера вечером у меня получилось шесть.

— Что ж, продолжай упражняться, — посоветовал я. — Это развивает концентрацию, ясность и волю.

— Что все это значит? — почти в отчаянии спросила Молли.

— Только то, что тебе еще есть над чем поработать.

Она со вздохом вылезла из машины, недовольно косясь на родительский дом. На самом деле вид его очень даже радует глаз: выбеленный штакетник изгороди, и вообще все такое уютное, загородное, несмотря на окружающий нас город.

— Вы не очень хорошо это объяснили.

— Возможно, — кивнул я. — А возможно, это ты не слишком старалась.

Она испепелила меня взглядом, с видимым усилием удержалась от возмущенного ответа и раздраженно тряхнула головой:

— Да, и простите. За ту дурацкую завесу, когда я за вами последовала. Я не думала, что выйдет так невежливо.

— Это ничего. Я сам бывал в твоей шкуре. Никто не ожидает от тебя только идеального поведения, детка.

Она слабо улыбнулась:

— Но то, что вышло сегодня…

— Что вышло, то вышло, — сказал я. — Кроме того, это неплохо сработало. Не уверен, что мне удалось бы прочитать что-либо по этой жертве — во всяком случае, так, как получилось у тебя.

Она чуть приободрилась:

— Правда?

Я кивнул:

— То, что ты узнала, может сильно нам помочь. Ты хорошо поработала. Спасибо.

Она, можно сказать, просияла. Раз или два после подобных комплиментов она сияла буквально — прямо-таки светилась; впрочем, дайте нам месяц-другой, и мы научимся с этим справляться. Она одарила меня улыбкой, делавшей ее еще младше, чем она была на самом деле, а затем вспорхнула на крыльцо и скрылась в доме.

Я остался наедине с чертовой уймой страниц с описаниями мертвых женщин. Рыться в них мне хотелось не больше, чем, скажем, сунуть свое мужское достоинство в измельчитель радиоактивной древесины.

Я вздохнул. Избежать этой работы я не мог, но, по крайней мере, мог заниматься ею, держа в руке стакан чего-нибудь укрепляющего.

Поэтому я отправился к «Макэнелли».

Таверна Макэнелли — именно таверна или паб, а не какой-нибудь там кабак — одно из немногих мест в Чикаго, в которых тусуется почти исключительно оккультная публика. Вывески над входом у него нет как таковой. Чтобы попасть внутрь, надо спуститься с улицы на пол-этажа вниз и войти в ничем не примечательную дверь. Интерьер составляют низкие потолки, изогнутая в плане барная стойка и расставленные на первый взгляд как попало резные деревянные колонны. Каким-то непостижимым образом Маку удается поддерживать в своем заведении более-менее стабильное электроснабжение — задача сложная с учетом всевозможных тусующихся здесь потусторонних личностей. Отчасти, должно быть, потому, что полноценных чародеев вроде меня, разрушительно влияющих на любую технику, сюда захаживало не так и много, но отчасти и оттого, что сам он тоже прилагает к этому изрядные усилия. Электрического освещения у него, правда, нет — слишком накладно выходит все время менять лампочки, — но вентиляторы под потолком исправно крутятся, и телефон тоже работает.

На стене у двери красуется деревянная доска с надписью: «НЕЙТРАЛЬНАЯ ТЕРРИТОРИЯ». Это означает, что Мак — в соответствии с неписаными законами, выполняющими в сверхъестественном мире роль этакой Женевской конвенции, — объявил свое заведение свободным от любых военных действий. Это означало, что любому представителю признающих эти законы рас и наций гарантирован свободный вход в паб и безопасность в его стенах. Конечно, эти взаимные обязательства враждующих сторон — всего лишь слова, но в сверхъестественном мире клятвы, пусть даже словесные, а также права и обязанности гостеприимства обладают почти физической силой. В результате в Чикаго есть место, где можно переговорить с нужным человеком, не опасаясь подвоха и даже не без удовольствия.

С другой стороны, это означало, что, зайдя к Маку, ты рискуешь оказаться в не самой приятной компании.

Лично я здесь всегда сажусь спиной к закопченной стене.

Время близилось к вечеру, так что и народу здесь было больше обычного. Только два из тринадцати столов оставались свободными. Я выбрал тот, что располагался дальше от входа, и бросил на него бумаги и плащ.

Потом, сдерживая острое желание пригнуться под каждым из вращающихся слишком низко для моего роста вентиляторов, я приблизился к стойке и кивнул Маку.

Мак — худощавый тип чуть выше среднего роста и с гладко выбритой головой. Лет ему на вид где-то от тридцати до пятидесяти. Одет он обычно в джинсы, белую рубаху и белый фартук — заметьте, без единого пятнышка, несмотря на топящуюся дровяную плиту и скворчащие на ней сковороды.

— Мак, — сказал я ему. — Дай-ка мне пива.

Мак выставил на стойку бутылку темного стекла с пивом собственного приготовления. Я откупорил ее, выпил почти что залпом и вернул ему пустую бутылку вместе с двадцаткой:

— Продолжай в том же духе.

Мак удивленно хмыкнул, и брови его поползли вверх.

— И не спрашивай, — сказал я.

Он скрестил руки на груди и кивнул:

— Ключи.