Трубочист Ветцманн заплатил поденной работнице, матери Магды, изрядную сумму, и дело замяли. Но происшедшее тяжко сказалось на старике. Он больше не заглядывал в кабачок выпить грога, а все сидел дома в кресле с кожаной обивкой и читал по складам потертую Библию. Он очень сдал, сделался тихим и чудным, и не прошло и года, как он приказал долго жить.
Сын трубочиста Фредрик постепенно поправился, но так и не выучился на пастора: его рассудок и память сильно повредились. Часто видели, как он хаживал на могилу Магды с букетиком цветов; шел он, подавшись вперед и очень быстро, почти бегом, словно впереди у него было множество важных дел; нередко и с книгами под мышкой. В конце концов он и вовсе подвинулся умом.
А что же трубочистиха? Она, как видно, была натурой сильной. Есть люди не то чтобы вовсе бессовестные, а такие, которым попросту невдомек, что они совершают что-то предосудительное. Лишь когда детина в мундире с блестящими пуговицами положит руку им на плечо и попросит проследовать за ним, совесть у них пробуждается. Но фру Ветцманн никто такой не посетил. Когда пасынок сделался ей чересчур в тягость, она сдала его в богадельню и, оплакав мужа подобающим образом, снова вышла замуж. В день свадьбы она ехала в церковь в сиреневой шелковой кофте с золотым позументом – «разодетая в пух и прах», по словам моей бабушки, которая смотрела на это в окошко аккурат напротив трубочистова дома и видела все торжество своими глазами, пока переворачивала страницу постиллы[38].
Зима в тот год выдалась лютая. Прохожие на улице съеживались от холода и казались меньше – за исключением тех, у кого была шуба.
Магистр права Рикард был обладателем большой шубы. Отчасти к тому обязывало его служебное положение – он был управляющим директором нового предприятия. А вот у его друга Хенка, напротив, шубы не было, зато были красивая жена и трое детей. Доктор Хенк был худым и бледным. Одни от женитьбы толстеют, другие худеют. Доктор относился к последним, а впереди маячил сочельник.
«Неважный выдался у меня год, – говорил доктор Хенк самому себе, когда около трех часов пополудни в рождественских сумерках направлялся к своему старому другу Юну Рикарду, чтобы занять денег. – Да, год был прямо-таки скверный. Здоровье у меня так себе, чтобы не сказать вовсе подорвано. А вот пациенты мои все поправились, больных не осталось, приемная пустует. Недолго мне осталось. По всему видно, моя жена того же мнения. Хорошо бы это случилось до конца января, чтобы ей получить чертову премию по страхованию жизни».
Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, доктор оказался на углу Рейерингсгатан и Хамнгатан. Только он собрался перейти перекресток, чтобы продолжить свой путь по Рейерингсгатан, как поскользнулся на накатанной колее и упал навзничь, как раз когда прямо на него во весь опор неслись сани. Кучер выругался, лошадь невольно прянула в сторону, но доктор все же успел получить полозьями по плечу, да вдобавок в пальто его вонзился не то шуруп, не то гвоздь, не то что-то еще в этом роде, оторвав изрядный лоскут. Кругом собрались люди. Констебль помог доктору встать на ноги; какая-то девочка отряхнула его одежду от снега; пожилая фру делала отчаянные пассы руками вокруг его разорванного пальто, давая понять, что непременно зашила бы дыру, будь у нее такая возможность; принц из королевской семьи, волею судеб оказавшийся неподалеку, поднял докторскую шапку и водрузил ему на голову, – и вот все стало как прежде, не считая пальто.
– Густав, черт побери, что это с тобой? – удивился управляющий Рикард, когда Хенк вошел в его кабинет.
– На меня наехали сани, – ответил Хенк.
– Вполне в твоем духе, – сказал Рикард, добродушно посмеиваясь. – Как же ты пойдешь домой в таком виде? Возьми-ка мою шубу, а я отправлю посыльного ко мне за пальто.
– Спасибо, – ответил Хенк.
Получив сто крон, за которыми приходил, Хенк сказал:
– Приходи к нам на ужин.
Рикард был молодым холостяком и частенько отмечал сочельник вместе с семейством Хенка.
Домой Хенк отправился в прекрасном расположении духа.
«Это все из-за шубы, – говорил он себе. – Был бы я умнее, давно бы купил шубу в кредит. Тогда бы я вырос в собственных глазах, да и другие бы меня больше уважали. Доктору в шубе причитаются более высокие гонорары, нежели доктору в обычном пальто с обтрепанными петлицами. Жаль, что эта мысль не пришла ко мне раньше. Теперь уже слишком поздно».
Путь домой пролегал через сад Кунгстредгорден. Было темно, и снова повалил снег; знакомые, попадавшиеся ему на пути, не узнавали его.