Разбитый и усталый, я опустился на лавочку напротив скульптуры, разложил книги по обе стороны от себя и, прикрыв глаза, закурил сигарету. Я заметил, что мир выглядит более цельным, если смотреть из-под прикрытых век: линии становятся чище и проще, пропадает все лишнее и непонятное, фигуры скользят по сцене, как персонажи на разных планах. Так сидел я и жмурился от удовольствия на солнышке, пока рядом не показались две на редкость безобразные старушонки с маленькой черной собачкой на поводке!
Вообразите себе: на заднем плане сидит Дедушка и грезит свою древнюю грезу о грядущих поколениях, от которых – вероятно, но, увы, безосновательно – ждет чего-то прекрасного; в зрительном зале сижу я, а в просцениуме справа налево проплывают две безобразные старушонки с маленькой черной собачкой на поводке.
Как известно, «Дедушка» – скульптура в высшей степени неприличная, – спешу напомнить тем, кто успел позабыть, ибо это важно для нашей истории.
Остановившись возле бронзового постамента, старухи обмениваются соображениями касательно скульптуры – их разговора я не слышу, но по тому, как они качают головами и ожесточенно тыкают зелеными зонтиками, понимаю, что они рассматривают это произведение исходя скорее из моральных, нежели эстетических параметров, и что суждения их отнюдь не благоприятные.
Тем временем собачка скачет туда-сюда, насколько позволяет поводок, пока не понимает, что внимание хозяек привлек некий объект, и объект этот соответственно должен вызвать интерес и у нее, а представляет он собой бронзовый памятник на лужайке. Собачка послушно и смирно садится на травку и слушает, навострив уши и вытянув нос, о чем толкуют безобразные старушонки; они продолжают качать головами и размахивать темно-зелеными зонтиками, из чего собачка вслед за мной быстро делает вывод, что предметом их живейшего недовольства является бронзовая скульптурная группа.
Неудивительно и волне закономерно, что собачка, будучи образцовым питомцем, тотчас проникается к бронзовой группе благородной яростью.
– Гав! – рявкает собачка, бросаясь на бронзовых людей с такой злостью, что старушонки в ужасе прерывают свою беседу. – Гав-гав-гав!
Пантомима оживает: с одной стороны – собачка, которая с пеной у рта и с глазами, горящими преданностью и яростью, раз за разом наскакивает на своего новообретенного смертельного врага и лает: «Гав-гав-гав!» С другой стороны – две бледные, тощие и безобразные старушонки, одетые в черное, которые совместными усилиями тянут за поводок и с трудом, дюйм за дюймом сдвигают наконец с места себя и собачку, прежде чем уплыть за кулису влево.
– Гав! – лает собачка в последний раз, перед тем как исчезнуть из нашей истории, которая, однако, на этом не кончается.
Все мы знаем, что стоит одной собачке залаять, как подхватят все псы в округе. А в Хумлегордене всегда полно молодых и веселых собак, которые валяются на травке и проводят время за невинными играми и которые, если подвернется подходящий случай, вскакивают и начинают лаять: те, что побольше – «Рргав-рргав», те, что поменьше – «Гав-гав», а самые крошечные – «Тяф-тяф».
– Здесь лают, – заметили друг другу собаки. – Нужно поучаствовать. – И они сбежались со всех сторон – от фонтана возле Королевской библиотеки, и от памятника Линнею, и даже от памятника Карлу Вильгельму Шееле[45] – и залаяли, остановившись у Дедушки:
– Ргав-ргав! Гав-гав-гав! Тяв-тяф-тяф!
Не знаю, люблю ли я жизнь или ненавижу, но я цепляюсь за нее всею моей волей и всеми стремлениями. Я не хочу умирать. Совсем не хочу – ни сегодня, ни завтра, ни в этом году, ни в следующем.
Однако много лет назад я видел сон, после которого пожалел, что родился на свет.
Я шел один по тихой безлюдной улице. Стоял погожий день ранней весны, кругом таял снег, капель посверкивала в лучах солнца, образуя на улицах блестящие озерца, отражавшие синь, а над крышами и дымоходами светилось и синело бледное весеннее небо. Я вдыхал мартовский воздух и чувствовал, как он, словно бальзам, лечит меня от тайной печали, отравлявшей мою душу в то время даже во сне. И все же тревога меня не покидала. Правда ли на улице я один? У меня было чувство, будто кто-то идет рядом, но я никак не могу его рассмотреть, ибо он все время отстает на полшага; в тот момент, когда я обернулся, чтобы увидеть его лицо, он сморкался в платок, которым под порывом ветра закрыло его лицо. И тотчас меня осенило, что я иду по солнечной стороне улицы, и он вполне может быть моей тенью, которая следует за мной по белой стене. Я и сам схватил насморк на весеннем ветру, так почему же и моей тени не сморкаться?
Никогда прежде меня не беспокоила собственная тень, но в тот день она мне немного досаждала. На мне были новые перчатки и одежда, но тень моя, серая и блеклая, выглядела нищенкой. Почему она преследует меня непременно в этот солнечный день, когда я иду на свидание с любимой?