Она шла мне навстречу и вся светилась улыбкой, но в глазах ее как будто блестели слезы. В руках она держала две розы. Одна – розовая, другая – красная. Розовую она протянула мне, а красную, со стеблем, покрытым шипами, спрятала у себя на груди.
– Почему ты не даешь мне красную розу? – спросил я ее.
– Пока рано, – ответила она улыбаясь. И во сне мне почудилось, будто улыбка у нее такая же насмешливая, как у женщин Леонардо.
Я хотел приобнять ее за плечо, но она взяла меня за руку. И, словно дети, мы пошли по улице, взявшись за руки. Я радостно предоставил ей место, где шла моя тень, чтобы любимая растоптала того, кто идет со мной рядом.
Но время во сне меняется быстрее, чем в жизни.
Улица, по которой мы шли, была та же, с деревянными домами и садами, спрятанными за красными заборами, но все же другая, ибо снег и лужи, отражавшие синь, пропали: весна была в разгаре. Вовсю цвели клены, а соседские вишни набухли крупными почками. И вдруг кругом потемнело: двери окрестных домиков зияли черными дырами сквозь мутную пелену сна, старик с факелом шел по улице и один за другим зажигал фонари.
Мы остановились у входа в мой дом. Это был дом моего детства, который давным-давно сгинул, как и улица с садами и вишнями. Мы шептали что-то друг другу, нежно держась за руки, и время растворилось в поцелуе.
– А что же красная роза? – спросил я ее. – Она не завяла?
– Нет, – ответила она. – Все еще не завяла. Смотри, она расцарапала мою грудь до крови, и я так хочу отдать ее тебе, но не решаюсь. Да, не решаюсь! – И глаза ее переполнили слезы, когда она протянула розу, мерцавшую в сумрачном свете, который проникал через открытую дверь. Не в силах сдержаться, я взял ее руку, обеими ладонями прижал розу к своим губам и поцеловал.
Голова закружилась, в глазах потемнело, я все позабыл. Когда я снова пришел в себя, та, которую я любил, стояла дальше от меня, чем прежде; кожа ее побледнела, а в складке губ словно бы застыло страдание. Едва я попытался приблизиться, как между нами скользнула тень. Тень была серой и блеклой, с отметинами от когтей бедности. Я хотел смахнуть ее в сторону, но она оказалась сильнее меня, и пока мы боролись, моя любимая ускользнула прочь в пелену сна…
Тень следовала за мной, когда я вышел за дверь парадного. Весна закончилась, на дворе были зимние сумерки, новенький белый снежок лежал под мрачным и серым небом, а сверху продолжали падать снежинки. Я больше не питал ненависти к своей тени, ибо был стар и сгорблен и все позабыл.
Моей жизни присущ удивительный цвет, он сумрачен и неуловим, как бывает во сне.
Уже, мерцая, загорались фонари, когда вчера вечером я покинул свое жилище, где целый день просидел, ломая голову над загадкой бытия. Не найдя решения и отчаявшись, я сказал себе: глупец, ты тратишь свой день на бесплодные раздумья над тем, знание чего не сделает тебя счастливее, – и взамен направил усилия на решение шахматной задачи в четыре хода. Но когда остроты моего ума не достало и на это, я метнул шахматную доску через окно в голову старика с деревянной ногой, для которого смерть была только благодеянием, и нырнул в мирской водоворот, сам себя презирая.
Вечер был тепел и ясен и восхитительно тих. Над Королевским дворцом стояла луна, круглая, точно старый пастор, оранжевая и сказочной величины. Звук человечьих шагов по брусчатке напоминал тиканье тысячи часов и заставлял содрогаться при мысли о той скорости, с которой секунды утекают меж пальцев… Мимо ехал трамвай: я бросился в него и сделал несколько кругов по кольцу. Это развлечение имеет редкостную способность разгонять мое уныние: кажется, будто весь мир крутится, точно карусель, а в детстве на карусели я не мог удержаться от смеха. Так случилось и теперь: не успел я сделать и трех кругов, как уже вовсю хохотал.
– Добрый вечер, – раздался голос совсем рядом, и сидевший напротив обратил ко мне лицо, бледное и длинное, которое я тщетно пытался припомнить. – Мне знаком ваш смех, – продолжал он. – Точно так вы смеялись на похоронах моей тетки семь лет тому назад, когда пастор разглагольствовал о скорби – моей и других наследников. Вы рассмешили нас всех, включая пастора, а возможно, и тетку. Вы веселый человек.
– Да, – учтиво ответил я, – я веселый человек. А вы, сударь?
– Ах, не стоит обо мне, я неисправимый угрюмец. С тех самых пор, как вступил в теткино наследство.
– Да, знаю, – рассеянно отвечал я.
– Знаете? – спросил он, вытаращив огромные, наивные и печальные глаза. – Кто вам это сказал?
– Это очевидно. Пока ваша тетка не умерла, вы были бодры и веселы, поскольку надеялись, что она умрет и вы получите наследство. Она умерла, вы получили наследство, а других теток, которые могли бы оставить наследство, у вас нет. Стало быть, надеяться больше не на что, вот вы и грустите. Это же так просто.
Бедняга уставил на меня не только глаза, но и рот. Вся его душа вытаращилась на меня через три разинутых отверстия.