В его словах не было того горячего энтузиазма, что звучал в голосах других оставшихся пиратов. Не было и той простой преданности, что я видел в глазах Стива. Голос Филиппа был спокоен, почти деловит. Но что меня насторожило больше всего — это его глаза. Они смотрели холодно, расчетливо. В них не было ни страха перед опасностью, ни радости от предвкушения приключений. Только пристальная оценка ситуации, взвешивание выгод и возможностей. Я вдруг отчетливо понял: Филипп оставался не из верности мне или идее «вольной гавани». Он оставался ради своих собственных целей. Целей, несомненно, связанных с Вежей, с контролем над технологиями, которые я использовал, и, возможно, с той властью, которую сулила будущая база, построенная на руинах испанского владычества. Он видел в моем плане свой шанс.
Он коротко кивнул и отошел в сторону, присоединяясь к группе оставшихся пиратов, но держась немного особняком. Я проводил его взглядом, чувствуя, как к эйфории от принятого командой решения примешивается холодок тревоги. Филипп остался. Но он остался не как союзник. Он остался как игрок, ведущий свою собственную партию на моей доске. И это делало его потенциально более опасным, чем любой агент Кромвеля или испанский солдат. Битва за Портобелло еще не началась, а внутри моей команды уже зарождался новый, скрытый конфликт.
Работа на верфи у Жака кипела вовсю, уходила уйма золота, и приходилось мне там чуть ли не дневать и ночевать. За каждым шпангоутом, за каждым стрингером, за каждой доской обшивки нужен был глаз да глаз, и тут уж я вовсю полагался на Вежу — нужные схемы и расчеты сами собой всплывали в голове точно в нужный момент. Только вот даже самый грозный корабль — просто деревянный ящик без команды, а главное для моего замысла — без целой эскадры в придачу. Чтобы взять штурмом Портобелло, одного судна, пусть и диковинного, мало. Нужна была флотилия. А собрать ее можно было лишь одним манером — сколотив воедино тех, кто привык ходить сам по себе или связываться лишь для короткого дела да в сомнительных союзах. Мне требовались капитаны Тортуги. Здешние флибустьерские воротилы.
Тортуга бурлила, как котел на огне. После недавних моих удач да щедрого дележа добычи слава моя гремела по всему острову. Доктор Крюк — тот, что ушел из-под носа англичан на Барбадосе, что вернул губернатору дочку, владелец несметных богатств, да еще и строит на верфи какое-то чудище, а не корабль! Слухи бежали впереди меня, обрастая самыми дикими небылицами. Это было мне на руку, создавало ореол везунчика, человека с особыми, чуть ли не колдовскими возможностями. Добавьте к этому звон монет, которыми я не скупился платить за работу и услуги, да тихое покровительство де Лонвийе — после спасения Изабеллы его расположение ко мне уже ни для кого на Тортуге не было секретом, от портовых кабаков до губернаторского дома. Но и этого всего было недостаточно. Капитаны-флибустьеры — народ гордый, себе на уме, недоверчивый до крайности. Каждый на своем корабле — царь и бог. Заманить таких в общее предприятие, да еще заставить плясать под одну дудку — задачка почище иного штурма.
Я затеял тонкую, запутанную игру, где любой неверный шаг мог обернуться провалом или ножом под ребра. Вежа стала моим незримым советчиком, исправно сливала сведения о возможных союзниках. Не просто имена да названия кораблей, а всю подноготную: кто кому должен, у кого какие мечты, старые счеты, тайные слабости, нужные связи. Эти сведения, вдобавок к тому, что я видел сам да что вызнавал для меня Морган, позволяли подобрать ключик к каждому.
Генри Морган, свежеиспеченный капитан «Принцессы Карибов», оказался тут просто находкой. Заполучив под свою руку прекрасный быстроходный фрегат, он сразу набрал вес среди пиратского братства. Теперь он был не просто удачливым квартирмейстером при загадочном капитане Крюке. Нет, он вошел в их круг на равных. И своим новым положением пользовался вовсю. Таверны, где обычно терлись капитаны со своей ближней командой, стали для него вторым домом. Он слушал, трепал языком, подливал рому, прощупывал настроения, закидывал словечко. Его природное обаяние, да слава храбреца, да недавняя щедрая доля добычи — все это открывало многие двери и развязывало языки.
— Говорил с Лораном, кэп, — доложил Морган как-то вечером, когда мы собрались у меня во временной каюте на «Принцессе», пока мой флагман еще стоял на стапелях. — Жан Лоран, «Морской Дьявол». Француз, хитрый лис. Народ у него тертый, головорезы отборные. Корабль — старый «испанец», галеон, переделанный, пушек три десятка несет. Не быстроходен, зато для поддержки огнем — то что надо. Проявил интерес. Особенно когда я намекнул, что дело не просто в очередном караване, а в… постоянной базе. Своем порте. У него давний зуб на испанцев — те утопили корабль его брата.
— Лоран нам подойдет, — согласился я, зарубив себе на носу. Вежа шепнула, что Лоран метит выше простого пиратства. Мысль о своей гавани должна была прийтись ему по сердцу. — А что Рок Бразилец?
Морган поморщился.
