Лихачев готов был провалиться сквозь землю. Он действительно ходил по пятам за врачом Рыжовым, потому что тот считался одним из самых опытных диагностов. Упрек завотделением был справедлив: повел студент себя крайне не коллегиально.
– Перикардит! – выпалила Маша с Бутербродами.
Лихачев посмотрел одобрительно. Нравилась ему эта девчонка. И соображает, и быстро работает.
– Молодец! Но по кардиограмме не похоже, а вот про легочную эмболию все забыли! Тоже вариант. Потом позвоню в реанимацию, узнаем анализы и обсудим. А теперь быстренько все за мной! Поступила женщина с болями в животе. И бегом, бегом, коллеги – у нас тут неотложная помощь.
Тяжелая смена была: несколько переломов, аппендицит, внематочная беременность, отравления. Все забегались, всем работы хватило.
«Ничего студенты, держатся, – отметил Лихачев. – Все суетятся, хоть на подхвате, а стараются. Машка эта совсем освоилась. С медсестрами перезнакомилась, ищет работу всю смену или просто хвостиком ходит за мной».
Раз присел на часок глаза закрыть, а она чай принесла и улыбается. Все, говорит, стабильные, можете отдохнуть пять минут, я сбегаю проверю. Ну, нагловатая девка, конечно, много на себя берет, но толк точно будет!
– Лихачев! Давай быстрее! Ну сколько можно возиться! Мы же опоздаем. Да, взяла твои бутерброды, да, с колбасой! Иди уже. Где ключи? Я сегодня до четырех, заберу Ирочку из садика и Лешку с карате. Кстати, если еще раз узнаю, что ты пытался меняться с Рудиной, чтобы в воскресенье работать, а не сидеть с детьми, разведусь. Иди уже, горе мое!
Маша, Мария Петровна Лихачева, в девичестве Емельянова, завпедиатрией в той же больнице, где когда-то проходила свою первую практику, закрыла дверь и, на ходу застегивая пальто, вызвала лифт. Лихачев посмотрел на деловую жену с уважением и любовью, пропустил вперед и взял на руки дочку, чтобы нажала кнопку лифта. Сказал же когда-то: будет толк. Так и вышло.
Профессор Селуянов проснулся от того, что кто-то постукивал в окно. Еще не очнувшись от глубокой дремы, он был несколько растерян и неотчетливо понимал, где находится. Его сознание заблудилось в глубоких коридорах извилин головного мозга, как в бесконечном лабиринте.
Раньше сознание ловко находило дорогу, не путалось, легко балансируя на нервных волокнах, даже там, где они перекрещивались. Оно уверенно распоряжалось ногами и руками, и они слаженно несли послушное тело так, чтобы то не теряло равновесия даже на крутых виражах. Играючи запоминались даты и языки, стихи, мелодии. Мозг был ясным и восприимчивым, и казалось, что по-другому и быть не может.
Потом начались сбои. Сначала стали забываться какие-то элементарные вещи, вдруг ни с того ни с сего появились головокружения, сначала короткие, а потом более продолжительные, с приступами тошноты, будто кто-то раскачивал тело, как маятник, и не давал остановиться в положенном месте. Стали сдавать зрение и слух, движения стали осторожными и неловкими. Мозговые центры упрямо не хотели вырабатывать гормоны, без которых кожа старела и сморщивалась, покрывалась пятнами и трещинами, как кора векового дуба. Мозг окутывал туман безразличия, центры чувств то ли устали, то ли перестали контролировать эмоции. Пропало даже чувство страха. Прошлое забылось, будущего не предвиделось, настоящее казалось беспомощным, унылым, нудно одинаковым, с крайне редкими проблесками, которые случались все реже и реже.
И все-таки профессор боролся, как мог. Он машинально вставал по утрам, совершал привычный ритуал бывшего спортсмена: сначала приседания, потом холодный душ, затем ему приносили завтрак. Он очень волновался и даже впадал в ярость, когда ему пытались дать вместо гренок что-нибудь другое. Не потому, что был привередлив, просто малейшим изменением он боялся нарушить шаткое равновесие, помогающее ему удержаться и не пересечь грань, за которой начинается безумие.
После завтрака он садился за письменный стол. Домработнице запрещалось даже приближаться к деревянной поверхности. Переложенный справа налево учебник психиатрии под редакцией профессора, написанный в соавторстве с доцентом Орловым, мог привести к такой вспышке, что помогали только внутримышечные успокоительные.
Когда-то в детстве гувернантка мучила его французскими глаголами. Теперь он спрягал их, чтобы тренировать память. Начинал всегда с глагола «помнить»:
je me souviens (я помню)
tu te souviens (ты помнишь)
il se souvient (он помнит)
nous nous souvenons (мы помним)
vous vous souvenez (вы помните)
ils se souviennent (они помнят)
Сегодня он привычно откинулся в кресле и…
– Je me souvai? Нет… souvi… нет…
