— Нет, но… Понимаешь, мне очень хотелось попасть в город тысячи каналов, но еще больше мечталось побыть с возлюбленным наедине. И этот остров отлично для этого подошел. Да и теперь… Даже если машину быстро найдут и поймут, что мы в Венеции, вряд ли станут искать нас именно тут. Пока сюда доберутся, мы уже успеем скрыться. Во всяком случае, я на это очень рассчитываю. — Последняя фраза прозвучала менее уверенно.
— Будем надеяться, — буркнул Володька, а затем, немного помолчав, неожиданно поинтересовался: — Как ты думаешь, Анька успела что-нибудь понять? Ну когда ее… — Парень замялся. — Ей вообще было очень больно?
Я бросила на него быстрый взгляд — было очевидно, что вопрос дался ему непросто. Скорее всего, он потому так долго с ним и тянул — боялся моего правдивого ответа. Поэтому я предпочла соврать — Арамовой уже не помочь, а мальчишке еще жить.
— Нет! Она погибла сразу! Я, конечно, не судмедэксперт, но судя по тому, что видела, Аня не мучилась. Она вообще ничего не поняла.
— Да, но столько крови… — В голосе парня слышалось недоверие и надежда одновременно. Чувствуя себя не вправе ее обмануть, я поспешила заверить его, что первый же удар оказался смертельным, в то время как остальные преступник наносил уже мертвому телу.
— Да, но зачем?
— Кто ж его разберет? — пожала я плечами. — Возможно, убийца — психопат, получающий садистское удовольствие от своих действий. А может, просто хотел быть уверен, что довел начатое до конца.
Володька шумно глотнул и просто кивнул, не решаясь продолжать трудный для него разговор, что мне лично было только на руку.
— Вот мы и пришли. — Я указывала на ярко-синий домик, зажатый с двух сторон высокими зданиями. Володька окинул брезгливым взглядом неказистое сооружение, явно отметив и его облупившийся фасад, демонстрирующий щербатую кирпичную кладку, и свешивающееся из окна простенькое белье, прочно держащееся за веревку при помощи разноцветных прищепок, и одинокую герань на подоконнике, считающуюся на родине символом мещанства.
— А этот твой возлюбленный — большой оригинал, — усмехнулся Антонов, тронув стоящую у входа метлу.
— Еще какой! — рассмеялась я. — Ты даже не представляешь насколько!
В тот момент мне и впрямь казалось, что мне самой это известно. Но это ведь Севастьянов — стоит только подумать, что больше ему нечем тебя удивить, как он тут же выкидывает новый фортель.
— Какого черта ты тут делаешь? — вытащив Кирилла за дверь, прошипела я, метая глазами молнии.
— Любимая, тебе что-то не нравится? — промурлыкал он, прислоняясь спиной к ощетинившемуся заусенцами и давно нуждающемуся в покраске косяку. Вышедшая на шум донья Франческа выглядела встревоженной, но, поняв, что это всего лишь мы, расплылась в довольной улыбке и удалилась в свою комнату, не иначе, посчитав, что милые бранятся — только тешатся. — Ты позвала, я примчался по первому зову! Другая умерла бы от счастья. — Севастьянов изобразил обиду, но озорные чертенята в его глазах выдали его с головой.
— Вот и отправляйся к этой своей другой. — В моем голосе сквозило ехидство. — Она тебя действительно любым принимает, а я тебе уже тысячу раз говорила — все кончено!
— Перестань сопротивляться. — Кирилл, кажется, разозлился, так как в следующую минуту схватил меня за плечи и хорошенько тряхнул. Его и без того темные глаза от гнева превратились в угли. Когда-то столь резкие перепады настроения возлюбленного меня пугали, но потом я к ним привыкла. Вот и сейчас никакого впечатления разыгранная мужчиной сцена на меня не произвела.
— А то что? — сощурив глаза, поинтересовалась я. — Сдашь нас с Володькой в руки итальянского правосудия или, может быть, тестю своему пожалуешься? — Прием запрещенный, не спорю, но на войне все средства хороши.
— Жень… — он провел рукой по вьющимся волосам, и меня накрыло волной нежности — столько родного было в этом жесте. — Что с тобой стало? — В голосе Кирилла слышалась горечь. — Что с нами стало, а?
— Кирюш, — он вскинулся, но поймав мой холодный взгляд, вновь поник, — ты все прекрасно знаешь. И вообще… — мои плечи устало поникли, — ты всерьез полагаешь, будто здесь место и время для этого разговора? Сколько их уж было переговорено… Пойми ты, наконец, — все кончено! Что было, то сплыло. К прошлому возврата нет!
— Нет! — Севастьянов рубанул воздух рукой. — Ничего не кончено! Ты ведь главного не знаешь! — Его глаза горели безумным блеском. — Я наконец-то решился уйти от жены! И теперь никто не помешает нам быть вместе!
Вот ведь гад! Знает, как пробить брешь в моей обороне! Сердце встрепенулось и дрогнуло, но мне быстро удалось взять себя в руки.
