Долг – Отечеству, честь – никому… полностью

О темпераменте Николая вообще говорить не приходится: об этом прекрасно знала придворная когорта фрейлин, которая после интимного общения с «Дон Кихотом самодержавия» с лёгкой руки последнего выдавалась за князей, графов и просто знатных (пусть и не всегда молодых) вельмож. Ну а об уникальной эротической коллекции живописи, собранной сладострастным монархом, мечтали лучшие галереи мира. Впрочем, это – так, к слову.

Проблемы со здоровьем у Николая Павловича начались вскоре после того, как он присягнул на императорский трон. К приступам мигрени, не дававшим покоя с юности, ещё прибавились сильные боли в темени. В ночь с 9 на 10 ноября 1829 года в одном из залов Зимнего дворца с грохотом рухнула на пол большая китайская фарфоровая ваза. Выйдя на шум, Николай поскользнулся на паркете и упал навзничь. Падение оказалось неудачным: царь сильно ударился головой о стоявший поблизости шкаф, потеряв на какое-то время сознание. Так и лежал на полу, никем не замеченный. Несколько дней, проведённых в постели под наблюдением опытных докторов, помогли восстановиться; правда, не полностью: отныне головные боли беспокоили императора почти постоянно.

Эти боли Николая не только беспокоили – они его смущали. Подражая своему старшему брату Александру Павловичу (почившему императору Александру I), привыкшему ещё со времён наполеоновских войн спать на походной кровати, Николай приучил себя к скромности. Он спал на походной деревянной кровати, которая по сути являлась раскладушкой, а вместо перины ложился на матрас, набитый душистым сеном. Царю нравилось…

И дневника императора от декабря 1822 года: «…Ужинал, лег, кровать ломается, смеялся, спал на полу». На ней же, этой деревянной раскладушке, Царь-Триумфатор умрёт в тот злополучный день 18 февраля 1855 года.

Так вот, о головных болях. Как вспоминала великая княгиня Ольга Николаевна, когда у императора начинались приступы головных болей, в его кабинет ставилась походная кровать, опускались шторы, после чего Николай Павлович ложился, прикрытый только шинелью. При этом никто не смел войти в его кабинет. После того как приступ проходил (обычно длился «12 часов подряд»), «он вновь появлялся, только по его бледности видно было, как он страдал, т. к. жаловаться было не в его характере»².

Поэтому всё это императора очень раздражало. Вот что по данному поводу писал Модест Корф: «…Государь говорил близким, что болезнь его непременно требовала бы лечь в постель. Но он не ложится единственно вследствие убеждения, что если ляжет раз, то, наверное, уже не встанет»³.

Через несколько лет после ушиба головы случилось очередное происшествие, едва не ставшее для Николая фатальным. В ночь с 25 на 26 августа 1836 года проездом из Пензы в Тамбов недалеко от местечка Чембар[101] на середине горы кучеру не удалось сдержать лошадей, и те понесли. В результате, экипаж опрокинулся набок, а дремавший Николай Павлович вылетел из открытого экипажа и сильно расшибся. Император получил множественные ушибы, при этом оказалась сломана левая ключица. Какое-то время царь лежал на обочине дороги без сознания. Пострадал и сидевший рядом шеф Корпуса жандармов Александр Бенкендорф.

Из записок А. Бенкендорфа: «Коляска опрокинулась с грохотом пушечного выстрела. «Это ничего! – воскликнул император, добавив: – Я чувствую, что у меня переломлено плечо; это хорошо, значит, Бог вразумляет, не надо делать никаких планов, не испросив Его помощи»».

Но больше всех досталось камердинеру, сидевшему вместе с кучером на козлах. Ему-то первому по указанию царя и оказывалась помощь.

Следует заметить, в поездке императора сопровождал его лейб-медик Николай Фёдорович Арендт, но его экипаж отстал на несколько часов. Поэтому перевязку императору сделал уездный доктор Фёдор Фердинандович Цвернер, причём настолько удачно, что дело быстро пошло на поправку. Дабы не обидеть местного лекаря, Николай согласился провести пару недель в уездном училище под наблюдением заботливого Цвернера. И результат не заставил себя ждать: кость срослась вполне благополучно.