– Моя дочь, например. – Тут ей полагалось рассмеяться, но мама осталась совершенно серьезной. За столом повисло неловкое молчание. – Она, конечно, не признается, но ее наверняка убедил поехать муж, – прошептала она, как будто выдавала всем большой секрет, который не предназначался для моих ушей.
Уайатт вклинился:
– Счастливчик!
Я одарила его слабой улыбкой – единственной, на какую была в этот момент способна. Он спас меня от грозящей растянуться на весь ужин роли обвиняемой. Но мама не поняла намека и продолжила:
– Только раз в жизни бывает семьдесят лет. Да и не всем так везет – дожить до семидесяти.
Я громко выдохнула, как после задержки дыхания. Это заметила даже Дотти.
– Ты в порядке, Грейси, дорогая? Хочешь еще лапши?
– Спасибо, я наелась. Не возражаете, если я ненадолго прилягу? – С этими словами я резко встала из-за стола.
– И не попробуешь моего фирменного моти?[18] – протянула Дотти расстроено; она помнила, какой обжорой я была в детстве.
– Пока ты будешь отдыхать, постараюсь ублажить обеих дам, – пошутил Уайатт, и я оценила его желание сгладить ситуацию. Но сейчас меня волновала единственная мысль: «Как я выдержу дальнейшее путешествие?»
Я не вспоминала об Уайатте Липпинкотте почти тридцать лет, а теперь он не шел у меня из головы. Все думала о том, как за ужином он пытался разрядить обстановку. О том, какие у него темные и при этом яркие глаза, какие чувственные губы… От этих мыслей дыхание участилось, по телу пробежала дрожь желания.
«Что с тобой, Грейс? Это же всего-навсего Уайатт – парень, с которым мы на Хэллоуин изображали зад коровы и который гордился умением незаметно подкладывать пукающие подушки».
Я попыталась вспомнить, каким он был в школе, ведь его глаза и губы вряд ли с тех пор изменились. Но в памяти всплывали только наши глупые выходки, за которые нам сильно доставалось от родителей, и наш план побега из родного техасского захолустья. Наверняка наши матери вынашивали планы нашей женитьбы. Не в этом ли кроется причина, почему мы никогда не встречались? В знак протеста против заговора матерей, которые уже придумывали имена нашим будущим детям. Все мои мысли в то время были заняты учебой и тем, как укрыться от гнева отца и странностей мамы; тут не до романтики с Уайаттом. Только теперь пришла догадка: не боялась ли я тогда быть отвергнутой единственным человеком, который действительно заботился обо мне?
Погрузившись в эти мысли, я не заметила, как меня сморил сон.
Проснулась глубокой ночью от громкого храпа матери. Видимо, она тихонько проникла в комнату и улеглась рядом, а теперь издавала такие звуки, как будто пилила огромные пни. Лежа рядом с мамой в просторной кровати для гостей, я отчаянно пыталась выбросить Уайатта из головы и снова заснуть, но это оказалось невозможно под мамин храп: я замирала от каждой паузы дыхания и вздрагивала при каждом новом всхрапе…
Наконец сдалась и решила выйти на свежий воздух. Взяв с ночного столика очки, я осторожно выбралась из комнаты и через темную кухню направилась в прихожую.
– Удаляешься по-английски? А как же мама?
Я оглянулась на голос Уайатта. Он сидел в темноте за кухонным столом и пил что-то из банки из-под майонеза; экран его планшета едва светился.
– В наших кругах так не принято, – усмехнулся он.
– Остается надеяться, что в ваших кругах нет дресс-кода. – И показала на свою смятую и несвежую одежду.
– Выглядишь как девушка после бурной ночи.
Я подхватила его шутку:
– Которая просто заснула в одежде. А секса по пьяни не случилось, потому что девушка слишком старая.
– Я бы сказал «милая», но «старая» тоже ничего, – подмигнул Уайатт.
Я и забыла, каким он был остроумным и как много мы смеялись, когда проводили время вместе. Для меня это была единственная отдушина в той моей прошлой жизни, когда у отца в любой момент мог случиться приступ гнева, после чего я оставалась испуганная, вся в слезах. Лишь став много старше, я перестала так бурно реагировать. Уайатт всегда был готов к шуткам и розыгрышам, которые порой ставили его в глупое положение: например, издавал неприличные звуки в бакалейной лавке или пускался в нелепый танец посреди улицы. Тогда я думала, что ему было плевать на мнение окружающих, но, кажется, упустила главное – все это он делал, чтобы защитить меня. Уайатт прекрасно понимал весь ужас моей ситуации, но как будто хотел сказать: «Дела обстоят хреново, но давай сделаем что-нибудь, чтобы облегчить твою боль».
– Спасибо, что взял на себя бабулек.
– После ужина они так глубоко нырнули в кучу старых фотографий, что я их и не видел. Как ты сама? Две матери-азиатки за одним обеденным столом… сейчас не могу припомнить, но про это был какой-то старый анекдот…
– Да, я оказалась не готова к такому серьезному нападению.
Я уселась рядом с Уайаттом и заглянула в его компьютер. Экран был пуст.
– Много написал? – Я хихикнула, а он улыбнулся и, закрыв ноутбук, поднялся и включил свет, от которого мы оба зажмурились.
– Ты что, собираешься меня допрашивать?
– Может быть…
