Лучшее время года в Техасе – осень. У меня всегда была масса причин, чтобы уехать из этого проклятого штата, и только одна, чтобы остаться: октябрь. В это время года пекло отпускало, и люди наконец-то получали возможность в светлое время суток находиться на улице дольше чем несколько секунд, которые требуются, чтобы добежать до машины, школы или офиса. Они выходили на улицу с видом выпущенных на свободу пленников, просто шли по улицам без всякой цели или сидели на скамейках в парках и смотрели на других. Ты как будто становился героем фильма-катастрофы, где перед концом люди выглядят такими счастливыми.
– Так куда мы пойдем? – поинтересовалась я, когда дверь за мной захлопнулась и я зашагала к тому месту, где на тротуаре стоял Уайатт: выглядел он спокойным и уверенным в себе, как если бы планировал наш выход на протяжении нескольких дней. Глядя на него, я даже немного заволновалась и стала переживать, достаточно ли хорошо выгляжу. Надо было лишний раз взглянуть на себя в зеркало перед выходом!
– Можем прогуляться по городу, а потом осесть в каком-нибудь ресторанчике, где подают реально вкусную еду?
– Надеюсь, ты не станешь бросать камень в огород бостонской кухни?
– Ну, как тебе сказать… – И я прекрасно поняла, что он имел в виду. Ничто не сравнится с ребрышками барбекю с сыром! И, хотя я стала любительницей морепродуктов, это техасское блюдо было чертовски вкусным.
– Хорошо! Но я-то знаю, что наши лобстеры лучше.
–
– Знаешь, никакого плана нет, даже немного странно.
– Совсем немного? – Мне нравилось, как внимательно Уайатт слушает.
– Эта поездка для меня – возможность отвлечься от собственных проблем.
– Ну, Лоралинн кого хочешь отвлечет. – Мы оба рассмеялись. – Молодец, что решилась.
– Вообще-то, мы так давно с ней виделись, что мое решение выглядит скорее обязательным, чем благородным.
– Неважно, как ты это называешь, но делаешь ты все правильно.
– Ты не знаешь, как ужасно я поступила.
Он остановился.
– Под ужасом ты подразумеваешь свой побег из дома, в котором могла окончательно погибнуть от рук сумасшедшего? Ты думаешь, никто не догадывался, что происходило между твоими родителями?
Я надеялась, что нашей семье удавалось скрывать свои секреты, но открытые окна – все равно что мегафоны.
– Никогда не забуду, как он кричал на твою мать на пикнике в честь Дня независимости. Его было слышно даже под водой в бассейне. Моей маме пришлось вызвать полицию. Ты помнишь?
– Да, припоминаю кое-что, – ответила я неуверенно, хотя зачем я врала: в моей памяти все запечатлелось настолько ярко, как будто все случилось только вчера. Отец, как всегда, напился и начал буянить. Когда мама попыталась увести его домой, он начал кричать на нее, упрекая в своем пьянстве, а потом припоминать другие ее прегрешения. В первую очередь имея в виду смерть моего младшего брата.
Это был не новый сюжет: он часто повторялся, но никогда в присутствии посторонних. Порой он будил нас с мамой ранним утром, усаживал на диван и начинал на нас орать. И всегда звучало одно и то же: «Твоя мать должна была отвести его к специалисту, а не к этому шизику. Когда мы наконец обратились к настоящему педиатру, его отправили в больницу. Чья в этом вина, а, Лоралинн?!»
Мы уже настолько привыкли к этим психическим атакам, что перестали на них реагировать. Все случилось так, как случилось. У девятимесячного ребенка подскочила температура, и он не переставая плакал, но кто мог знать, что это менингит? К тому времени, когда его доставили в больницу, спасти мальчика было уже невозможно. Спустя несколько дней – точнее, через день после моего дня рождения – брата отключили от аппарата жизнеобеспечения. Сделали так специально, чтобы его смерть не преследовала меня всю жизнь, но что мог изменить один день? Я все равно навсегда запомнила, что мой младший брат умер, когда мне исполнилось четыре года.
Я была рада, что вода из бассейна налилась мне в уши и я не могла слышать папины ругательства в адрес полицейских, которые пришли его арестовать. Когда я наконец вылезла, Дотти утешала мою расстроенную маму, а отец Уайатта уводил того в дом. Мой друг что-то кричал в адрес своих родителей, а я не знала, куда деться от стыда… Во дворе собралось много народу, и все – и дети, и взрослые – стали свидетелями безобразной выходки отца.
Спустя некоторое время шепоток за спиной перерос в громкие разговоры по поводу нашей семьи, а на мою долю пришлось лицемерное сочувствие со стороны тех, кто ничего не мог понять, но осуждал. Эти доброхоты навешивали ярлыки и сплетничали, иногда даже в моем присутствии: белый военный и его азиатская «наложница» – так они называли моих родителей. Хотя мама и сама подливала масла в огонь своей вызывающей манерой одеваться.
