Приятный ветерок, который сначала был освежающим, но постепенно стал пронизывающим и холодным, вернул меня к реальности. Мама ненадолго проснулась, чтобы натянуть на себя куртку. А вот мои шапка и толстовка явно были слишком легкими для долгой дороги до отеля
Когда я остановила машину, мама не пошевелилась. У меня был соблазн разбудить ее, чтобы она помогла мне натянуть складной верх, так как дело оказалось не таким легким, как было описано в инструкции. Похоже, машина была предназначена для езды только с опущенной крышей и всячески сопротивлялась любым метаморфозам. Оставив маму сладко дремать, я забежала в магазин, чтобы выпить кофе и восстановить силы, и тут же заметила, что забыла в машине бумажник. Пошарив по карманам в поисках пары баксов, наткнулась на скомканную записку, которую передал мне Уайатт. В суматохе отъезда я забыла о ней, что, наверное, было неплохо, а то пришлось бы читать ее на глазах у мамы.
Почерк был четким и симметричным – похожим на него самого. Все буквы – заглавные, как будто он долго и старательно выводил их специально для меня. Прочитав, испытала радость и облегчение: значит, мне не привиделось…
– Вы кофе будете брать?
Я вздрогнула. Парень за прилавком смотрел с явным раздражением, и немудрено – два водителя за мной ждали своей очереди, чтобы расплатиться за бензин. Поблагодарив, сунула записку обратно в карман и пошла к машине, думая о том, что бы написать Уайатту. Мама проснулась и поправляла парик, глядя в зеркальце солнцезащитного козырька.
– Лучше не сделаешь, мама.
Она проигнорировала мое замечание, продолжая двигать парик взад-вперед, а затем расчесывая и укладывая отдельные прядки.
– Сняла бы ты его, нас ведь никто не видит.
Я втиснулась обратно за руль, не выпуская из рук кофе и телефон. Я так и не решила, как ответить на записку.
«Хей… привет…» Перебрав массу вариантов приветствия, в конце концов все стерла.
Я была уверена, что мама спросит, что я делаю, но вместо этого она сняла парик, закрыла зеркало и провела рукой по голой коже головы.
– Я скучаю по своим волосам. – Ее слова повисли в неподвижном влажном воздухе. Странно было услышать такие слова от мамы, которая всю жизнь прятала свои великолепные волосы. При длине до плеч они покрывали ее голову, как шлем. Она восхищалась моими мягкими волнами, а я завидовала густоте и плотности ее шевелюры. Однажды она сделала химическую завивку, превратившую ее волосы в шарик, как на голове Рональда Макдональда, но и в таком виде она себе не нравилась. Чаще всего мама закручивала волосы в пучок, чтобы легче было их спрятать под тот или иной парик, превращавший ее в ходячую карикатуру. Каждый раз, когда мне приходилось видеть ее собственные волосы (а с возрастом это случалось все реже), мне казалось, что передо мной предстает загадочная незнакомка.
– Я бы тоже скучала, – осторожно выговорила я, не зная, какого она ждет ответа.
– По таким, как у тебя, точно: такие восхитительные мягкие волны. – И она дотронулась до одной из прядей на моей голове. – Слава богу, у тебя волосы отца. Мои были такими непослушными.
– Вот уж не подумала бы. Твои волосы – такие гладкие – переливались при каждом движении, словно вода на солнце.
– Что я только не перепробовала, чтобы их завить: и щипцы, и мягкие бигуди, даже жестяные банки… В Техасе темные прямые волосы превратили меня в изгоя…
Она замолчала на полуслове, но я прекрасно поняла, что она хотела сказать.
– Ты даже представить себе не можешь, какими злыми могут быть люди.
Вообще-то, представляла. Корни расизма давали буйную молодую поросль. Какие только эпитеты не отпускали мои одноклассники, говоря о моей матери, одновременно растягивая глаза до висков. Они и надо мной издевались.
Процесс достиг апогея после одного из визитов моей мамы к директору, куда она вошла походкой манекенщицы, будучи одетой в свой любимый комбинезон и увенчанная сногсшибательным париком. После этого у меня начались необъяснимые боли в животе, которые утихали только после приема обезболивающих в медпункте. Но стоило мне вернуться в класс, как боль возвращалась, иногда настолько сильная, что маме приходилось приезжать за мной. Тем самым давая пищу для новых оскорблений.
