Уже тогда, при первой встрече, мама сказала, что благодарна моим австралийским родителям за то, что заботились обо мне, и что они по праву могут называть меня сыном, поскольку вырастили и сделали тем, кем я стал. Моя жизнь складывалась как нельзя лучше, и она не могла бы мечтать для меня о большем. Так трогательно было услышать это от нее! Мама не могла знать, но в этот момент я вспомнил, как маленьким мальчиком в детском доме «Нава Дживан» размышлял, согласиться ли на усыновление семьей Брайерли. Благодаря ее словам я без малейших сомнений понял, что принял верное решение. А еще она сказала, что гордится мной, – можно ли услышать лучшие слова от матери!
Нынешний ее дом был еще более ветхим, чем старый. Кирпичи в передней стене осыпались, оставляя зияющие дыры. В передней комнате площадью метра два на три, где она спала на единственной кровати, на которую сейчас усадила меня, с крыши спускались два соединенных между собой куска гофрированного железа, по которым дождевая вода, очевидно, сливалась в бак в маленькой ванной, примыкавшей к комнате. Вода из бака подавалась к унитазу и в кран для умывания. Конструкция меня беспокоила, так как по всему выходило, что дождь заливал и в комнату. В задней части дома была комната побольше – кухня. И хотя сейчас дом и близко не мог вместить всех желающих, по сравнению со старым он был больше, и пол здесь был хотя бы не земляной, а из каменной крошки. Условия были ужасными, но, по меркам Ганеш-Талая, они даже улучшились, и я понимал, что маме пришлось работать ради этого в поте лица. От других я узнал, что она уже была слишком стара, чтобы носить тяжелые камни на стройках на голове, и теперь ходила в чужие дома убираться. Несмотря на тяготы жизни, она говорила, что была счастлива.
Люди прибывали еще часа два, окружали зарешеченное окно и дверь, увлеченно обсуждали и сплетничали. Мама всех принимала, сидела рядом со мной, гладила по лицу или обнимала, пока говорила сама, вскакивала, чтобы ответить на звонок.
Наконец внутрь пропустили двух особых гостей: почти друг за другом вошли мой брат Каллу и сестра Шекила. Когда прибыла Шекила с мужем и двумя сыновьями, мама обнимала меня и плакала, и сестра тоже разрыдалась, когда я встал обнять ее. За ней приехал на мотоцикле и Каллу, но один. У него глаза на лоб полезли, когда меня увидел, – и я его отлично понимал. Мы узнали друг друга сразу же, но впервые виделись взрослыми. У брата и сестры не было повода выучить английский, и прежде, чем Шерил помогла нам обменяться хоть парой слов, снова были слезы, улыбки и безмолвное изумление. Так сладко и больно было снова оказаться рядом с семьей, но не понимать друг друга.
Но где же Гудду? Спросить хотелось о многом, но прежде всего – о нем. Что случилось в ту ночь в Бурханпуре? Часто ли он вспоминал о ней? Я больше всего хотел сказать ему, что ни в чем его не виню, – понимал, что это вышло случайно, а я же все равно смог вернуться.
И тогда мне сказали худшую новость за этот день – по правде говоря, худшую в моей жизни. Когда я спросил маму о Гудду, она печально ответила:
– Нет его больше.
В ту ночь он тоже не вернулся. Спустя несколько недель мама выяснила, что он попал под поезд. В одну ночь она потеряла двух сыновей. Не представляю, как она это вынесла.
Если мне и было о чем мечтать в ту встречу, то только о том, чтобы увидеть Гудду – хоть разок. Я ведь упросил его взять меня с собой, потому что скучал сильно. Новости о его смерти отдались во мне скорбью.
Со временем я узнал подробнее о том вечере и том, что о нашем исчезновении думала мама. Сначала она только слегка серчала, что я увязался за Гудду, хотя должен был присматривать за Шекилой. Но в Индии, где я родился, было не то что в Австралии, где переполох мог подняться из-за исчезновения ребенка на час, – мама и сама иногда отсутствовала по нескольку дней. Здесь даже маленькие дети могли оставаться дома и на улице без присмотра, а потому она поначалу не особенно переживала. Но прошла неделя, и мама встревожилась. Гудду мог пропадать неделями, но забирать меня так надолго было безответственно с его стороны. Каллу во время своих поездок нас тоже не встречал и не знал, в Бурханпуре ли мы, и мама стала опасаться худшего. Они с Каллу расспрашивали всю Кхандву и Бурханпур, не видел ли нас кто, но ничего не добились.
Спустя несколько недель, а может, месяц, в дом постучал полицейский. Мама больше боялась за меня – я был младше и беззащитнее, – так что решила, что полицейский пришел сообщить обо мне, но ошиблась – новость была о Гудду. Сотрудник сказал, что с ним произошел несчастный случай на железной дороге, показал фотографию тела. Гудду нашли на путях примерно в километре от Бурханпура, и полицейский пришел для официального опознания. Я спросил, точно ли мама была уверена насчет Гудду, и она медленно кивнула. Ей и сейчас больно об этом говорить, так что остальное я узнавал от Каллу.
