Гудду, которому было всего четырнадцать, каким-то образом выпал из поезда на ходу, и то ли попал под колеса, то ли ударился обо что-то закрепленное у путей. Он лишился глаза, и ему оторвало полруки – страшное зрелище для родной матери.
Я хотел посетить могилу Гудду, но это оказалось невозможно – семья сказала, что на месте того кладбища построили дома. Начав работы, строители даже не перенесли останки. Владельцы или застройщики об этом то ли не знали, то ли знать не желали. Слышать об этом было больно.
Мне казалось, что я лишился брата так же, как он меня – от пропавшего не оставалось и следа на память. В каком-то смысле я стал больше понимать, что чувствовала моя семья, когда я исчез. Фотографий Гудду у нас не осталось – семейные портреты нам никогда не были по карману. Он был частью нас, а мы – его, но теперь о Гудду остались только воспоминания.
Не уверен, понимали ли родные до конца, почему меня так расстроило, что некуда пойти на могилу. Для них его смерть осталась далеко в прошлом, а я о ней узнал только что. Вернувшись в Австралию, я все еще чувствовал, что мне не хватает возможности отгоревать по нем по-человечески.
Последним, что он сказал мне на станции в Бурханпуре, было обещание вернуться. Может, он так никогда и не вернулся; может, стал искать меня. Так или иначе, но я надеялся снова встретиться с ним. А теперь никогда не узнаю, что случилось в ту ночь, – некоторые загадки навсегда останутся без ответа.
Семья боялась, что со мной случилось то же самое, а то и что похуже. Они даже не знали, жив я или умер. Особенно я сочувствовал Каллу – в один день он потерял обоих братьев и внезапно остался старшим мужчиной в семье, понес ответственность за родных. Он должен был разделить равную ответственность с матерью – огромная ноша свалилась на его юные плечи.
И еще я немного узнал об отце. Он еще был жив, но из Кхандвы переехал со второй семьей в Бхопал, столицу Мадхья-Прадеша. В начале восьмидесятых этот город в двухстах километрах севернее Кхандвы прогремел на весь мир из-за аварии на химическом заводе «Юнион Карбайд». Семья его так и не простила, так что с расспросами пришлось подождать.
Среди всей неразберихи и ликования первого дня Шерил шепнула мне, что некоторые расспрашивают мать, точно ли она уверена, что я ее сын. Не мог ли я оказаться самозванцем, или не могли ли мы оба искренне заблуждаться, поверив в то, что хотели считать правдой? Мама отвечала, что мать всегда узнает своего сына и она не сомневалась в моих словах о том, кто я, с того самого мига, как увидела меня. Но был лишь один способ установить истину. Она взяла мою голову в ладони и немного наклонила – искала шрам над глазом, который я получил, убегая от собаки.
Он, конечно, был на месте – справа, как раз над бровью. Она указала на него и улыбнулась – я ее сын.
Гости не расходились до самой ночи. Но мне было пора идти – я был совсем изможден, голова готова была взорваться, сердце разрывалось. Мы долго со всеми прощались, даже не понимая языка друг друга, не могли насмотреться и наобниматься. Думаю, про себя все гадали, вернусь ли я еще, выйдя за порог. Я обещал, что приду на следующий день. Наконец мама меня отпустила, под ее взглядом я забрался на мотоцикл позади Каллу, и мы тронулись. По пути говорить не получалось, но я поблагодарил его, когда брат привез меня назад к «Гранд Бэрраку». А самому ему еще час предстояло ехать до Бурханпура – города, где он по иронии судьбы теперь жил и который я так долго искал.
В номере я размышлял над тем, как круто изменилась моя жизнь с тех пор, как я покинул его еще этим днем. Я нашел семью. Я больше не сирота. Поиски, которые так долго были смыслом моей жизни, окончены. Теперь бы понять, что делать дальше.
Я много думал о Гудду. Сложно представить, что с ним случилось. Гудду отлично умел запрыгивать на поезда и спрыгивать с них. Он так часто на них работал, что я не мог поверить, будто он просто упал. Было ли другое объяснение? Может, он вернулся, увидел, что меня нет, и пошел искать. Там были еще ребята, с которыми у братьев иногда случались стычки, – может, ему взбрело в голову, что это они со мной что-то сделали, и он полез в драку? Хуже всего, если он корил себя за то, что оставил меня одного, и в судорожных поисках не рассчитал силы или потерял бдительность и упал.
Может, он решил, что я вернулся домой, но сам так никогда и не узнал об этом, и нельзя было удержаться от мысли, что, не сядь я на поезд в ту ночь, Гудду бы вернулся как обычно и сейчас был бы жив. Умом я понимал, что не могу нести ответственность за его судьбу, но отделаться от этой тяжелой мысли было нелегко. И хотя обычно я считал, что ответ можно найти на любой вопрос, надо только хорошенько подумать, в этот раз я понимал, что придется смириться: мне никогда не узнать, что случилось с братом.
Перед тем, как лечь спать, отправил сообщение родителям в Хобарт:
