У Каллу все тоже шло неплохо. Он работал управляющим на заводе и подрабатывал водителем школьного автобуса. Так что всего за одно поколение наша семья прошла путь от носильщицы камней на стройке до учителя и управляющего. Смех и слезы: из-за потери братьев оставшиеся дети смогли выбиться из нищеты. Но Каллу жизнь тоже потрепала – я, к сожалению, оказался прав насчет того, что наше с Гудду исчезновение значило для него. Груз ответственности единственного мужчины в семье лег на него в полной мере. Хотя после моей пропажи он смог ходить в школу, он ее так и не закончил, решив научиться водить, чтобы найти работу получше и помогать маме и Шекиле. Боль утраты никогда его не покидала, и потому он не смог оставаться не только в Ганеш-Талае, но и в Кхандве, и в итоге переехал в Бурханпур. Он рассказал, что даже чуть не отошел от индуизма, но чувствовал, что однажды боги «восстановят справедливость» и вернут меня.
Мое возвращение сильно повлияло на Каллу: возможно, для него это станет отправной точкой для залечивания душевных ран, которые мучили его так долго, и ношу мы теперь разделим.
Мы поговорили о трудных временах, через которые пришлось пройти моей семье после моего исчезновения. Шекила даже призналась, что боялась отправлять собственных маленьких детей в школу, страшась, что однажды они не вернутся. Но и смеялись, конечно, тоже. Больше всего меня позабавило, что при рождении меня нарекли «Шеру» – на хинди это значит «лев». А с тех пор, как потерялся, произносил свое имя неправильно, и теперь я навеки Сару.
Оказалось, что приезд в Ганеш-Талай пробудил во мне множество воспоминаний, а разговоры с родными – еще больше. Но многое из увиденного в детстве я в силу возраста не понимал. То, что узнал в тот день и еще за пару следующих, заполнило многие пробелы в картине моей ранней жизни – жизни миллионов обычных детей в маленьких индийских городках. А еще это помогло мне лучше понять жизнь родной матери; ее способность приспосабливаться к трудным жизненным обстоятельствам заставляет меня восхищаться ею еще больше.
Мама происходит из семьи, принадлежавшей к касте раджпутов из варны кшатриев, то есть воинов, и ее отец служил в полиции. Камлой ее назвали в честь индуистской богини созидания[8]. Я помнил ее красавицей, такой она видится мне и сейчас, несмотря на годы, исполненные физических и душевных страданий.
Отец был ниже ее ростом, широкоплечий, с резко очерченным подбородком и даже в молодости с подернутыми сединой волосами. Ходил всегда, по исламскому обычаю, в белом, работал подрядчиком на стройках. Когда они поженились, ему было двадцать четыре, а маме – восемнадцать.
Теперь я знаю намного больше о том, почему видел отца так редко. Когда мне было три, Гудду – девять, Каллу – шесть, а мама ждала Шекилу, отец объявил, что взял вторую жену – а ислам это позволяет – и теперь будет жить с ней. Мама, по всей видимости, до этого момента ничего не знала о намерениях отца. Конечно, для нее это было ударом. Будущую жену отец встретил на стройке, где та тоже трудилась, перенося кирпичи и камни на специальном подносе на голове. Мама и потом иногда встречала отца на окраине города, где он жил. Новая жена ей завидовала и видеть ее не желала, мама была уверена, что именно та женщина не давала ему видеться с нами. Я и правда не помню, чтобы он приходил.
Мама решилась на развод, хотя мусульманский обычай дозволял его, если только муж бы от нее отказался. Так что она оставалась за ним замужем, хотя он с ней больше не жил и ее не обеспечивал.
Маму это подкосило, она описывала те трудные для нее времена словами «будто ураган прошелся». Иногда ей было так тяжело на сердце, что она день от ночи не могла отличить. Ей жить не хотелось – подмывало принять яд самой и дать всем нам или лечь на рельсы до первого поезда.
Именно тогда она и решила переехать в исламскую часть Ганеш-Талая, ту каморку, которая теперь заброшена. Она понимала, что ее идусская семья не примет ее обратно, а мусульманская община относилась с сочувствием, несмотря на обстоятельства. Догадываюсь, что еще ей казалось, что детям лучше расти в более благополучном районе. Я заметил, что сейчас в городе уже нет такого четкого разделения по религиозному признаку и нет строго исламских или индусских районов.
Несмотря на переезд, формально мама перешла в ислам только после моего исчезновения, хотя в отличие от некоторых соседок и не прикрывала лицо. Я вообще не помню, чтобы детьми нас как-то наставляли в вере, хотя иногда я заглядывал в мечеть нашего Бабы. Впрочем, однажды мне и правда сказали не играть больше с друзьями, потому что они были индусами. Пришлось найти новых, мусульман.
