Наибольшее влияние ислама на мое детство оказалось не из приятных – обрезание. Не знаю, почему пришлось его пройти, мы ведь формально мусульманами не были. Может, мама считала, что спокойствия ради нам лучше следовать местным обычаям, раз поселились здесь, а может, ей поставили такое условие. Так или иначе, проводили его без обезболивания, так что неудивительно, что оно стало одним из самых четких и ранних воспоминаний.
Я играл на улице с другими детьми, когда подошел какой-то мальчик и сказал, что меня зовут домой. Когда я пришел, там уже собралось несколько человек, в том числе Баба. Он сказал, что сейчас со мной произойдет что-то важное, а мама просила не волноваться, мол, все хорошо будет. Потом несколько мужчин, в которых я узнал наших соседей, проводили меня в комнату наверху. Там посреди комнаты стояла большая глиняная лохань. Мне велели снять шорты и сесть в нее. Двое держали меня за руки, один встал за спину и придерживал за голову.
Оставшиеся двое удерживали меня в сидячем положении. Я понятия не имел, что происходит, но вел себя спокойно – пока еще один не подошел с лезвием в руке. Я заплакал, но меня держали крепко, и мужчина проворно прошелся лезвием. Было очень больно, но всего несколько секунд. Меня перевязали, а мама уложила в постель. Еще через несколько минут наверх провели Каллу, и все повторилось. Не появился только Гудду, но, может, он уже через это прошел.
Тем же вечером по соседству состоялся праздник, там пели и пировали, а нам с Каллу пришлось только сидеть на крыше и прислушиваться к веселью. Еще несколько дней нам запрещалось выходить, а носить можно было только рубашки, без штанов, пока все не зажило.
Поскольку отец нас больше не содержал, маме пришлось искать работу. Вскоре после рождения Шекилы она пошла на стройки, как и новая жена отца.
К счастью, она оказалась женщиной крепкой и могла выполнять тяжелую физическую работу. Платили ничтожно мало – горстку рупий за работу под палящим солнцем с утра до вечера, хотя в то время для рабочих существовала минимальная оплата труда. За шесть дней в неделю она получала где-то доллар и тридцать центов. Гудду тоже нашел работу, и за первую долгую смену мытья посуды в ресторане получил меньше половины рупии.
Попрошайничая в мусульманском районе, мы даже стали лучше питаться: иногда перепадал кусочек мяса, козлятины или курицы. Еще помню, что нам случалось пробовать и особые угощения, если где устраивался праздник или гулянья в честь свадьбы или еще по какому случаю, а они бывали не так уж редко. Где-нибудь в округе часто шли торжества, а для нас это означало море веселья и бесплатной еды до отвала.
Одежду носили с чужого плеча. К счастью, в жарком климате много не требуется. Хватало самых простых хлопковых вещей. Школа, к которой я бегал с завистью смотреть на учеников, оказалась школой при церкви Св. Иосифа, она действует и до сих пор.
Гудду, как старший из нас, чувствовал ответственность за жизнь семьи, и всегда искал, где бы приработать. Услышал где-то, что можно зашибать монету, торгуя всякой мелочовкой на вокзале, и стал предлагать пассажирам наборы для чистки зубов. За это его задержали – как-то там истолковали законы о детском труде. В местной полиции его знали – как знали Каллу, меня и многих окрестных мальчишек – как прохвоста и, возможно, мелкого воришку.
Например, мы наловчились прорезать дырочки в мешках с рисом и нутом, сваленных на станции в ожидании товарняков, и так добывали немного еды к семейному столу. Обычно это сходило нам с рук, и, хотя иногда нам могли надрать уши, угрозы обществу в нас не видели. А вот Гудду в тот раз почему-то арестовали, причем на основании закона, который должен был его защищать, и посадили за решетку.
Сотрудник местной полиции пришел к маме и рассказал, где Гудду, только через несколько дней. Она нас всех взяла с собой в тюрьму для несовершеннолетних, представляющую собой целый комплекс зданий, и упрашивала полицейских отпустить Гудду, пока не добилась своего. Не знаю, что она им там сказала, но ясно дала понять: без сына не уйдет.
Мама растила нас одна, отец нами совершенно не интересовался. Родные рассказали, что, когда он еще жил с нами, мог распускать руки, отыгрываясь на нас за все свои неудачи.
Понятно, что мы были беззащитны – куда одной женщине с четырьмя маленькими детьми против обозленного мужчины. Он не хотел нас видеть и по настоянию новой жены даже пытался заставить нас уехать из Кхандвы. Но денег на переезд и другого жилья у мамы не было, податься было некуда. Те неравнодушные, кто нам понемногу помогал, жили в Ганеш-Талае. В результате отец с новой женой сами решили переехать и обосновались в деревеньке на окраине Кхандвы, и дышать нам стало немного легче.
Я был слишком мал, чтобы понять, что родители разошлись. Отца просто не было. Несколько раз я получал пару резиновых шлепок, и тогда говорилось, что он обувает всю семью.
