Наконец охотники разошлись и принялись бродить по бункеру, вслушиваясь и принюхиваясь в попытках найти новый след. Молодой азартно заглядывал во все темные углы и что-то опрокинул на себя с оглушительным грохотом; лисица вела себя скромнее. Она прошла совсем рядом со мной, понюхала ящики, по-собачьи вывалив язык, – я старалась дышать тихо-тихо, – а потом едва слышно фыркнула и двинулась дальше.
– Достаточно, – велел мастер Ламба через динамик. – Выходите.
Лис визгливо, недовольно растяфкался, а его коллега чихнула.
Слезть с ящиков оказалось сложнее, чем залезть на них: расстояние между верхом штабеля и потолком было совсем небольшим, и я не могла там ни развернуться толком, ни нормально за что-то уцепиться, и из-за этого долго вслепую искала ногами опору. Еще на свету оказалось, что я порядочно вымазалась в грязи: пыль там была уже не летучая, а маркая, липкая.
– Не дуйся, – шепнула я ласке.
Она просыпалась тяжело, с трудом, а туман вокруг нее клубился темным и раскачивал мир. Зверь казался будто бы пьяным, вялым и неуверенным. Услышав мой голос, он попытался вскочить на лапы, но те безвольно разъехались в стороны.
– Тс-с, – проворковала я, почувствовав короткий укол вины.
«Я не просила об этом, – напомнила себе я, – я вообще не собиралась ее ловить!»
Артефакт на груди нагрелся, потяжелел и неприятно оттягивал шею. Я украдкой потерла косточки на груди, там, где смыкаются ребра, проверяя: не осталось ли вдавленного следа?
Голова была несвежая, во рту – неприятный горький вкус, но кровь носом не пошла, и руки почти не дрожали. Хотелось содрать артефакт с себя, кинуть на самое дно чемодана, а лучше даже – со скалы в залив.
Что ж, если это – цена, я видела и дороже.
Повторять мои выкрутасы вызвалась ласка – та самая странная девица с дурацкими косичками, которую я уже видела при Матильде в мастерской Чабиты, когда они забирали клановую корону. Тогда она все время широко улыбалась, как будто бы уголки губ у нее сами собой разъезжались в стороны.
Девицу звали Става, и всякий раз, о чем-то задумавшись, она трясла головой так, что косички били ее по лицу и по затылку. Заплетенные излишне туго, они глупо торчали в разные стороны; в косы ласка вплела холодно-голубые, дурно сочетающиеся с пшеничными волосами атласные ленты. Ей могло быть и двадцать, и тридцать, а в глубине глаз у нее жило что-то неприятное и странно сосредоточенное. Поручение она приняла с открытым энтузиазмом.
– Посмотри на Летлиму, – одними губами сказала она мне, когда я сняла с себя артефакт и глубоко вдохнула чистый, не пропахший тленом воздух.
Я глянула украдкой. Волчья Советница наблюдала за экспериментом из-за колонны вентиляционных коробов; она буравила меня тяжелым недовольным взглядом и сказала что-то в сторону сквозь зубы. Мастер Дюме в ответ чуть приобнял ее, заставляя повернуться к нему, и принялся писать в тетради.
– Что это значит? – также губами спросила я.
Ласка пожала плечами и отвела взгляд.
Я нахмурилась. Мастер Ламба вытягивал шею со стула, силясь разглядеть, как я поглаживаю пальцами камни на своем артефакте, встряхиваю его, заставляя ртуть омыть стеклянную капсулу со всех сторон.
– Мне нужна будет капля твоей крови, – сухо сказала я Ставе.
Она сама уколола палец невесть откуда взявшимся ножом, я выпоила артефакту крови и заговорила
– Может быть немного неприятно, – предупредила я.
Шнурок путался в волосах, а ласка оказалась немного выше меня, и пришлось привстать на цыпочки, чтобы надеть на нее артефакт. Става неглубоко, будто неуверенно вдохнула. Зрачки ее странно дрожали, то разливаясь на всю радужку, то сужаясь в точку, лицо побледнело до синевы.
Става неловко, вымученно улыбнулась – а потом рухнула на колени и закричала.
Она кричала так сильно, безостановочно, словно звук взорвался где-то у нее внутри и теперь выходил ударной волной. Это был пронзительный, оглушающе высокий вопль; он звенел в каждой черте обезображенного криком лица, в наэлектризованных волосах, в дрожащих расширенных глазах, залитых чернотой зрачка; он трясся перенапряженной мышцей и мертвел синюшными полукружиями ногтей, отчаянно вцепившихся в медь артефакта.
Я дернула его на себя. Става держала крепко, отчаянно. Ее била крупная жадная дрожь, а пальцы обхватили круг артефакта так, что, казалось, сейчас сломаются. Я кое-как развернула ее кисть, попыталась разжать руку, но легче было бы справиться со слесарной струбциной; шнурок лопнул от ее рывка; металл жег кожу; камни мерцали плохим, масляным блеском, за которым следуют напряженный технический скрип и надрывный хлопок разлома.
Вокруг – суета: кто-то зажимал уши, кто-то расталкивал толпу медицинским чемоданом, кто-то орал в рацию короткие команды, кто-то скупыми движениями выставлял камни на алтарную панель. Я видела краем глаза, как Арден и незнакомая мне заклинательница в четыре руки сплетают гасящие чары и реальность вокруг них сминается, заворачивается спиралью, – а мои руки нашли на столе нож, которым Става пустила кровь.
