Долгая ночь полностью

На какой-то момент стало тихо-тихо, будто режиссер объявил немую сцену, – только слышно было тиканье крупных настольных часов и то, как свирепо выдыхает квадратный. Он был, должно быть, кабаном, правда вряд ли холощеным; его лицо кинематографично наливалось кровью, кулаками он оперся в столешницу, и казалось, что сейчас он встанет и случится что-то очень плохое.

В наступившей неподвижной тишине мастер Дюме легко тронул за плечо Советницу:

– Лима.

Она закатила глаза, но все-таки сказала:

– Сядьте, Брас.

Квадратный сдулся, будто натолкнувшись на невидимую преграду, и сел. Его усы топорщились, как приклеенные.

– Ламба, – властно продолжала Летлима, – рассказывайте.

– Во-первых, – тут же отозвался мастер, едва не подскочив на своем стуле, и зачирикал по-птичьи, – вы можете сами убедиться, что у нас всегда в полном порядке сопроводительные документы! Был проведен исчерпывающий инструктаж по технике безопасности, и служащая Става Аммарика подписала его с полным осознанием возможных по…

– Дальше.

– Во-вторых, – тоном ниже продолжил он, – как могут помнить собравшиеся, эксперты выражают глубокое сомнение в функциональности объекта. Разработка интереснейшая, но исключительно нерабочая! Мною лично были исследованы оба имеющихся образца, произведено несколько попыток активации, схема рассмотрена детально, артефакт осмотрен, и имеющиеся у нас данные однозначно указывают на полную безопасность изделия! Эта работа представляет впечатляющий интерес для артефакторного дела!

Летлима кивнула чему-то и повернулась в другую сторону:

– Что со Ставой?

– Состояние стабильное, – сухо сказала каменная Матильда.

Летлима снова кивнула – как шарнирная болванка в руках неумелого кукловода.

Кабинет казался пластиковым, излишне ярким, абсурдистским; декорации – низкопробными; актеры – наскоро набросанными от руки. Я сама была такая же, невесомая и бумажно-белая из-за брака типографской печати.

– Ламба, я хочу знать больше, чем «все это очень интересно», и в кратчайшие сроки. Брас, обеспечьте личный состав разумными указаниями по происшествию. Матильда, сообщите об изменениях по Ставе. Рошна! Что по храму?

– Вас ожидают.

Она встала, и это был, похоже, сигнал: все зашуршали, заторопились, стремясь скрыться за кулисами. Только мастер Ламба, по-птичьи перемявшись с ноги на ногу, заговорил вкрадчиво:

– Очень бы помогло, если бы в Службу был безвозвратно передан…

Я вцепилась в металлический бублик, как в спасательный круг:

– Нет.

Летлима переглянулась с мастером Дюме, пожала плечами и вышла.

– Я не понимаю, – жалобно сказала я.

Мы были в комнате Ардена. Я залезла с ногами в глубокое кресло, свернулась там и грызла ногти; Арден шагал по ковру туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

Артефакт так и лежал у меня в руках, разбитый и потухший. Я сроднилась с ним за шесть лет, но сейчас было даже как-то странно надевать его вновь: после того, как из-за него едва не…

Когда погибла Ара, я плохо осознавала происходящее. Я видела, конечно, смерть – нельзя жить в Амрау и не выйти однажды на большую дорогу, усыпанную еловыми ветвями или цветами, не увидеть процессию, провожающую соседку-старуху, – но вся она была далеко и не с нами.

Когда ушли бабушка с дедушкой, я была еще совсем маленькой и те похороны помнила, как что-то красивое: ленты, резные фигуры и шелестящее листьями похоронное дерево. Потом мы ходили к нему несколько раз в год, повязывали банты на ветвях, оставляли соленый хлеб – но все это было какое-то спокойное, отдельное, давнее.

Тетя Рун говорила мне: не ходи, не смотри, но я упиралась, – как же так, ведь там Ара. Но там не было Ары; там была обледенелая фигура, отчего-то немного похожая на Ару; но Ары там больше не было.

Она лежала на столе вся в белом: ткани выцвели от каких-то минеральных солей в воде, и платье не смогли снять, не повредив тела. Лицо было серое, искаженное. Ее зверь ушел; ее душа давно отлетела; но я плохо понимала, что это значит.

Никогда – тяжелое, сложное слово. А идея, будто Ары никогда больше не будет, такая дикая, такая странная, что не помещалась у меня в голове. Я смотрела на нее, но мне казалось, что это все – ненастоящее. Что это не труп, а странная кукла, которую зачем-то принесли в наш дом и положили на обеденный стол.

Будто мы станем, право слово, ее есть!..

Я стояла там, на кухне, и мне было не больно, не страшно, не горько даже – неловко. А вот мама кричала. Мама кричала, как раненое животное, тем рыданием, когда плач переходит в вой.

Еще несколько месяцев я вздрагивала потом от громкого смеха, от детских криков и даже от лая собак. Во всех них поселился отголосок того ужасного дня.

И Става кричала так же.

– Он не должен так работать, – бормотала я себе под нос. – Я ношу его шесть лет, и ни разу… ничего такого…