Долгая ночь полностью

Пусть лунные мнят себя точкой, а колдуны – натянутой сквозь время струной, каждый двоедушник знает: мы – это чувство, которым ты понимаешь восток, мы – это тяга, мы – это воля, мы – это стремление двигаться дальше.

Ты определяешь дорогу и сам определен ею.

И там, в горящем тысячей цветных огней небе, ты смотришь в глаза своего зверя и становишься целым.

Нет ничего проще, чем быть двоедушником. Ты живешь по написанному, идешь по придуманной для тебя дороге, выкованной в тишине иномирных звезд. Нет смысла думать, насколько этот путь твой; нет смысла сомневаться, тождественна ли пара любви; нет смысла даже размышлять, чего ты хочешь по большому счету, потому что вот он, мир – весь для тебя.

Но однажды ты задумываешься – однажды ты останавливаешься – однажды ты открываешь глаза – однажды ты видишь уродливое ледяное тело, или белую пену на желтоватых лисьих зубах, или прыгнувшее в бурную воду крошечное тельце твоей несбывшейся любви – и мир оказывается вдруг ужасно страшен.

Что, если план вселенной отводит тебе место злодея, или несчастной жертвы, или бездумного инструмента, или и вовсе пустой декорации, забытой в темном углу захламленного склада?

Что, если у Вселенной и вовсе нет никакого плана, а ты – лишь случайная ошибка в стройном порядке мироздания?

Что, если и не дорога то вовсе – а бесчисленное множество пересекающихся троп, всякая из которых ведет к какой-то другой тебе, и из всех из них сбудется только одна?

Что, если мой компас сломан, а на востоке и нет ничего, кроме хищного солнца и смертельного жара?

Арден говорит о любви и считает, будто хорошо выбирает слова, – но кого он любит? Меня? Или свою мечту о правильной паре? Или тень, показавшуюся ему в сыпучем снежном мареве?

Проблема в том, что, если ты задашь эти вопросы хоть единожды, ты никогда больше не сможешь выкинуть их из головы. Они вцепляются в тебя, прорастают корнями в основание черепа. Они вьются внутри тебя цепкой лозой, и матовые бархатистые листья оплетают твои глаза, а вьющийся кончик лозы сворачивается мышцей под языком.

Могло ли сложиться иначе? Или я с самого начала сделана вот такой, и для меня и не могло никогда быть другого будущего, а все несбывшееся показалось мне в тенистых сумерках?

Ерунда это все.

– Твой артефакт… его можно починить? – неуверенно спросил Арден, потеревшись носом о мои руки.

– Конечно, – я даже немного удивилась. – У меня есть еще две или три капсулы с ртутью в запасах, их нужно просто аккуратно вклеить.

– Хорошо.

Я посмотрела на него удивленно, но он ничего не добавил, только то ли выдохнул, то ли фыркнул на мои пальцы и легонько потянул зубами кожу на костяшке. Не знаю почему, но я смутилась.

– Ты… расстроен?

– М-м-м? – Арден схватил губами другой палец, провел языком по подушечке, и я оцепенела, наэлектризованная.

– Из-за артефакта. Что я его починю.

– М-м-м. – Он неопределенно мотнул головой.

Взглядом попросил разрешения, расстегнул манжету рубашки, закатал на мне рукав. Провел носом вдоль жилки на запястье, поцеловал нежную кожу на внутренней стороне локтя.

Я как-то вдруг очень остро почувствовала, что голая под одеждой. Что всякая эта метафизика – она где-то там, за гранью реального и разумного, где живут лунные; а я здесь, я все еще человек, я теплая, я живая, я зверь.

Запустила свободную ладонь в его волосы, провела с нажимом за ухом, заставив Ардена едва заметно вздрогнуть. Погладила жесткую линию челюсти и едва заметные рыжеватые волоски, ускользнувшие от бритвы. В этом был и какой-то исследовательский интерес, и что-то еще – что-то про упивающуюся неожиданной властью женщину.

Арден целовал хорошо, увлеченно, и его пальцы то сплетались с моими, то вдруг легко касались лодыжки, и все это заставляло что-то греться у меня внутри.

– Говорил же, что буду стоять на коленях, – хрипло сказал Арден, глядя на меня темными глазами.

Я так и сидела в кресле, поджав ноги, а он – на полу. У меня туманило голову от его поцелуев, от его голоса, от его запаха, от мягких прикосновений.

Это меня и отрезвило, и я неловко потянула на себя руку.

– Надо его и правда… починить, – пробормотала я и ощутила, как краснеет лицо.

Планировала улизнуть, но как-то само получилось, что Арден встал за мной следом, и я не стала его гнать. Устроились за столом в моей комнате. Я вытащила несессер с инструментами, взболтала первый компонент клея, просмотрела на свет стеклянную мисочку для смешивания – чистая?

Кисти почему-то попадались толстые, и я вывалила на стол весь футляр. Арден помогал в меру сил, собирая у себя отвергнутые экземпляры; он же и нашел в итоге подходящую, аккуратную и с длинным ворсом.

– Расскажи мне сказку, – попросила я, обезжиривая ребро медного круга.

Арден ничего не сказал, – он умел как-то понять и ничего не спрашивать. Просто подкатил к себе шариковую ручку, доставил черты на отменяющих знаках и на пальцах и заговорил хриплым голосом, в котором дрожат запертые чары: