Долгая ночь полностью

Заклинательство кажется красивой практикой, в которой дышит волшебство, – и вместе с тем оно строже других наук наказывает за ошибки. Формула большого обязательства должна говорить об отмене этих слов, а не всех слов вообще.

Эта неаккуратность стоила Дюме сперва стихов на древнем языке, а со временем – и ростом сил – почти всех слов вообще.

Но до этого было еще далеко. Кто-то из рода – Арден назвал ее «бабушка» – сказал много-много всего и пытался как-то исправить «это чудовищное недоразумение». Был тщательно скрываемый и все равно невероятно громкий скандал, в котором Дюме то отлучали от островов, то принимали обратно. Двоюродный брат возил ему воды родного источника контрабандой и передавал тайно и в ужасном секрете.

Они обзавелись крошечным домиком на окраине столицы, где Летлима развела в палисаднике садовые розы и кусты шиповника. Она избегала больших собраний, чтобы не встретить случайно пару, и украдкой мечтала, что, может быть, несмотря на все доктрины, у них все-таки могут быть дети.

Спустя три года Летлима попросилась в делегацию, и они уехали в земли лунных, куда-то к восточной друзе. «Больше никаких двоедушников», – думала тогда Летлима. И уже на второй день натолкнулась в стеклянных башнях на пьянющего павлина, нежно обнимающего гитару, и почуяла ужасное.

Что было дальше, Ардену рассказывали очень скупо. Он знал доподлинно только то, что родители встретились в самом начале весны, а в конце лета ездили к оракулу и просили об избавлении.

Оракул сказала, что не смогла бы избавить их даже от слепоты.

Еще через год Волчья Советница Летлима вернулась в столицу и купила другой дом, большой и богатый, а ее павлин устроился в театр и стал носить на воротнике рубашки золотой знак «VI». У них родился сын, и он – так уж вышло – не полюбил ни право, ни музыку, зато увидел классический театр и попросился учиться заклинаниям.

– И мастер Дюме… вернулся?

– Он и не уходил.

Все это как-то не укладывалось у меня в голове.

– Неужели же он… неужели он не хотел бы пусть не отменить это, так хоть завести какую-то свою жизнь? Или это все из-за клятвы?

Арден молчал так долго, что я решила: он не станет отвечать. Но он все-таки тихо сказал:

– Я никогда не решался спросить.

Я знаю: многие никогда не задаются вопросом, насколько это все – настоящее.

Пока ты ребенок и, как все дети, радуешься солнцу и купаешься в его лучах, мир кажется невероятно простым. Он линейный и светлый, а воздух такой прозрачный, что кажется – его вовсе нет; и даже когда от зноя дрожит у земли горячее марево, ты всегда знаешь, где начинается лес и как пружинит под ногами трава.

Не помню точно: ты то ли не знаешь, что будет завтра, то ли это просто тебя не волнует. Праздный и легкий, ты, как стрела, устремлен куда-то туда, в будущее, в котором у тебя появится судьба.

Я много раз слышала: это всегда другая зима. Она приходит незнакомкой, она пахнет иначе, и снег падает на ладонь колючий, острый, каждая снежинка – будто осколок стекла. Ты плетешь волосы по-новому и читаешь, как в газете объявляют город зенита; и поезд гудит, дымит, грохочет; и вокзал закован в лед и дышит чем-то чужим.

Ты ждешь, чтобы край солнца коснулся размытого марева горизонта. Разуваешься, поднимаешься по щербатым ступеням храма, кланяешься блеклым гобеленам, испиваешь из чаши в руках Принцессы Полуночи, отдавая половину себя за право получить судьбу, – и взлетаешь.

В Долгую Ночь, самую длинную ночь в году небо горит мириадами ярких звезд. Там сияет серебряным туманом дорога, там мерцают сотни тысяч огней, и их свет – разводы цветной акварели по глухому ультрамарину небосвода.

Там бегут с запада на восток воздушные призраки-звери. Что для нас – недоступная высь, то для них – вольный дол; они мчатся вечным потоком навстречу кроваво-красному солнцу, стремясь увидеть скорее рассвет. И ты, если будешь достаточно смел, бежишь вместе с ними, бежишь в их рядах, через немую пустоту, в которой звенит космос, по влажной, как от росы, веренице светящихся точек, и они пружинят под ногами, как та летняя трава. Только лето закончилось, солнце ушло, и никто не знает, будет ли утро.

Никто не знает, бывает ли утро.

Ты невесом. Ты невозможен. Ты сам – то ли призрак, то ли дух, попавший на чужой праздник по случайному приглашению. Кто ты, осколок звездной пыли, в этой божественной пляске?

Духи огибают тебя, как рыбы обходят камень. Воздух неподвижен, воздуха вовсе нет, есть только искры света и материнская улыбка в глазах Бездны, – но что-то в тебе чувствует цель, и что-то в тебе направлено туда, на черный восток, который может вернуть тебе солнце. И тебя тянет сильнее, чем придонным течением, и ноги отталкиваются от всполохов света, и ты ловишь лицом поток.

Нельзя объяснить, что такое Охота. Это ледяной холод и пожирающий тебя жар, это ослепляющая эйфория и бесконечная тоска, это церемониальное шествие и дикий пляс.