Долгая ночь полностью

– Ну, прекратите уже, – нахмурилась Селини-Ёми и снова очаровательно улыбнулась. – Става, дорогая. Расскажите, вы видели этих… «скелетюг»?

– Нет, – с готовностью отозвалась Става и показала Брасу язык. – Я ж не больная!

– Нет, конечно нет. А что вы видели?

Она засопела:

– Да ничего особо и не видела.

– Постарайтесь что-нибудь вспомнить. Важны любые детали, догадки, переживания… это очень помогло бы мастеру Ламбе разобраться в происходящем.

Судя по гневному выражению задницы, Ламбе было наплевать на какую-то там интроспекцию и какие-то там душевные терзания случайных жертв эксперимента. Есть ведь цифры, что еще нужно?

Става заболтала ногами интенсивнее. Ее бравада казалась напускной, лицо все еще было бледным, впалым, а от глаз расходилась паутиной сеточка лопнувших сосудов. Безразличный доктор заявил Селини-Ёми: «Делайте что хотите», – но нацепил на запястье Ставе массивный артефакт, который отмечал каждый удар сердца перемигиванием камней и едва слышным противным писком.

Собственно, мы и сидели в рекреации между больничными палатами. В резиденции было свое отделение, пустое, стерильно-чистое на вид и очень странное: я привыкла к лазаретам, в которых на сотню коек приходится пара медицинских кабинетов, а здесь были только многочисленные операционные, огромная реанимация, морг и ровно две палаты, называемые изолятором. В крошечном холле между ними стояли мебель, явно собранная из разных комнат, кадка с тщедушным уродливым плющом и радиоприемник, зато вид из окна был прекрасный – на разлапистые заснеженные елки.

– Я ничего такого уж не видела, – пожала плечами Става. – Ну, так, чтоб глазами. Но в моем лесу… в общем, Липка была недовольна.

– Липка?..

– Так зовут мою ласку.

– И «ваш лес» – это, нужно думать…

Става вздохнула.

– Мой лес. Я представляю так свое место: смешанный лес, первая половина дня, начало лета, когда отцветают ландыши. У Липки есть там любимые места, опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой. Ну, всякое такое. И это было, ну… как когда моя смерть взяла меня за руку или будто в мой лес пришла Бездна. И леса не стало.

Ламба на мгновение замер, потом мотнул головой и снова углубился в расчеты. А вот сова заинтересовалась: склонила голову, переплела толстые узловатые пальцы. Как все совы, она была немножко странная: замотанная в вязаную шаль, низенькая, полная, она казалась одновременно доброй бабушкой и хтоническим чудовищем.

– Как это ощущалось?

– Это было очень больно, – поморщилась Става. – Полное говно. Мастер Аперет сказал, я чуть не сдохла, да? Ну вот.

– А что ваш зверь? – шуршаще спросила сова.

– Ее тянуло вниз и выворачивало. В общем… не понравилось.

Селини-Ёми нахмурилась и быстрым взглядом выстрелила в Браса, заставив того замолчать. А сова вдруг улыбнулась:

– Спасибо, Става. Отдыхай.

Не знаю, кто додумался включить меня в рабочую группу, – это явно был не мастер Ламба, который продолжал чудесным образом сочетать в своих оценках моей работы слова «потрясающе» и «нерабочий». Брас, вероятно, видел в розовых мечтах, как приезжает Комиссия по запретной магии и всех этих полоумных людей увозят в какой-нибудь закат. Летлима самоустранилась, Матильда, по слухам, занималась сравнительной нумизматикой, а Арден однозначно предпочел бы, чтобы я не занималась ничем «опасным».

Тем не менее, когда Селини-Ёми позвала меня поговорить со Ставой, я согласилась с радостью. И теперь тоже не позволила «забыть» меня в коридоре перед мастерской.

– Полагаю, мы имеем дело с некоторым взаимодействием с лиминалом, – сказала сова, опускаясь на диван и плотнее закутываясь в свою шаль. – А лиминал – это, как известно…

Дальше шли термины. Много-много терминов, которые мастер Ламба пропустил полностью мимо ушей, а все остальные, кажется, совершенно не поняли. Я улавливала отдельные слова, но они так причудливо мешались между собой, что складывались в религиозные стихи на неизвестном языке.

Скажем, я понимаю по отдельности, что такое «люминесценция» (это когда что-то светится) и что такое «импринтинг» (это как у цыплят), но как они связаны и при чем здесь пазори? Неясно.

– Полагаю, этот предмет запирает зверя в лиминале, – повторила сова. – Это открывает некоторые возможности в рамках аксиомы…

В той книге, что я читала, про лиминал говорили примерно как про вневременной мешок, куда девается все лишнее в процессе оборота. Когда мы приглашаем зверя в свой, материальный, мир, он берет у нас умение быть частью толстой ткани Вселенной, а все прочее, человеческое, сохраняет в невидимом кармане. В Долгую Ночь, когда звери зовут нас бежать вместе с ними, мы становимся частью тонкого плана, а зверь уходит в лиминал.

Все дело в том, что мы не можем быть одновременно – зверь и человек – на одном уровне мироздания. Мы никогда не совмещаемся, только почти-меняемся, на какое-то время нарушая порядок вещей.