Я фыркнула, а потом картинно слизнула каплю со своей ладони. Она оказалась почти безвкусной, и я загадочно повела плечами, – мол, ничего такого.
Потом, уже в душе, когда Арден аккуратно промывал мои потяжелевшие от воды и мыла волосы, я почему-то расплакалась. Он засуетился, занервничал, но я бескомпромиссно обняла его за талию, уткнулась носом в подмышку и хлюпала им просто от какого-то избытка чувств, а Арден шептал мне в макушку всякие глупости.
Наверное, разврат мог бы и продолжаться и дальше, в еще более неприличных направлениях, но от горячей воды и слез я разомлела, а потом – засмущалась.
Завернулась в пушистый, совершенно мне не по размеру халат, рукава которого болтались почти на уровне коленей. Собрала гнездо из подушки и измятого одеяла. Замоталась по самый нос, скуксилась и смотрела из своего кокона, как Арден ищет на полу носки, украдкой их нюхает и остается босым.
Если бы он ушел, я бы поплакала еще, всласть и без каких-либо внятных причин. Но Арден запрыгнул на кровать тоже, обнял меня прямо поверх всех слоев одеяла и так и притянул к себе, как эдакого странного тряпичного снеговика или зефирного человека.
«Наш?» – вопросительно причмокнула ласка, поведя усами и пытаясь принюхаться.
«Ш-ш».
В объятиях не было ничего пошлого – кроме, конечно, того факта, что оделся Арден исключительно в трусы. Но мало ли, в конце концов, причин у человека раздеться до трусов? Есть разные всякие поводы, не так ли?
– Ты такая милая в этой норе, – шепнул он мне на ухо.
– Ф-ф-ф, – вразумительно ответила я.
Бывают вещи, которые можно обсуждать только вот так, в темноте, в тишине, когда свет от бра бликует по богатым набивным обоям, а по ковру бродят длинные неровные тени. Такие разговоры боятся яркого света и выгорают на нем до пластмассы, до кичливых, глупых пафосных слов и надрывных сценических речевок, в которых за нарядным экстерьером не остается ни звука правды.
Рука Ардена медленно ползла куда-то внутрь одеяла и вниз, когда я завозилась, устраиваясь поудобнее, и сказала обвинительно:
– Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара.
Он фыркнул и прищурился:
– На комплименты напрашиваешься?
Я потрясла головой и зарылась глубже в одеяло.
– Эй, Кесс. Ну я пошутил, ты чего?
– Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара, – повторила я из одеяльного царства. – Это ужасно.
Кажется, он всерьез озадачился.
– Ты моя пара, – медленно повторил Арден. – Это неплохой повод что-то попробовать, разве нет?
– Это гормоны, – возразила я. – И прочая всякая биохимия. Бензольные колечки, между ними амидные связи, и хоба! Любовь.
Я развела руками, насколько позволило одеяло.
– Тебя этому в вечерней школе научили? – медленно спросил Арден.
Я нахохлилась:
– Я тебя не выбирала, понимаешь? И ты меня не выбирал. Что вообще такое эти ваши чувства, если не выбор? Почему мы не какие-нибудь колдуны, чтобы с холодной головой…
– Кесс, Кесс, погоди. Хочешь сказать, что вот мастер Дюме, когда связался с мамой, это он холодной головой подумал?
– Это ты к словам привязываешься. Он мог бы выбрать какую-нибудь колдунью, а потом разлюбить ее и развестись, понимаешь? А как у нас – это тюрьма. Вот тебе пожалуйста, жуй и не подавись. И ничего нельзя сделать! Я
Он весь как-то затвердел: напряженная грудь за моей спиной, неподвижные руки с мерцающими в темноте татуировками, и даже дыхание какое-то стало другое, тяжелое, густое.
Потом усмехнулся:
– Ну, если уж на то пошло. Ты же отказываешься быть со мной только потому, что я твоя пара?
– Вовсе и не поэтому!
– А почему?
Я задумалась.
– Потому что у тебя зубы, – наконец сказала я. – И потому что это все ужасно. Ужасно!
– Ужасно, – охотно согласился Арден, – а что именно? Тебе не понравилось?
Я сперва обиделась, попыталась пихнуть его локтем под ребра, запуталась в одеяле и почему-то разулыбалась, хихикнула.
– Н-ну ничего так, – с вызовом сказала я. – Есть куда расти!
– Ничего-ничего. Немного практики…
– Пошляк!
Наверное, возмущение вышло не очень убедительным, потому что на этом разговор завял: мы целовались, как пьяные, забывая порой дышать. А потом сидели рядом, в тишине, и я слушала, как торопливо бьется под зачарованными знаками его сердце.
– Иногда мне кажется, – шепотом сказал Арден, – что это просто какой-то глупый старый миф. Сидел на горе какой-нибудь старец, писал детские сказки и придумал там и Крысиного Короля, и Большого Волка, и Принцессу Полуночи, и то, что змеи жили в своем отдельном Гажьем Углу. Рассказывал про сказочные дороги, на которых можно стоптать железные сапоги, а влюбленность назвал встречей с парой: понравилось тебе, как девочка пахнет, значит, она Та Самая, и вы будете вместе до гробовой доски.
– И был он могучий колдун, а сказку писал на изначальном языке? – лениво предположила я, щекоча ресницами его грудь.
